Помнил он Марьюшку, приехавшую в Киев после разорения карачаровского. Словно подломилось в ней что-то. Ссутулилась она и состарилась. Но Илья любил ее еще больше, и каждая горькая морщинка у ее рта, каждая седая прядка были ему дороги. Он теперь не желал, как прежде, ее постоянно, когда тяжко ему было сдерживаться во время долгих постов. Но вместо жгучего желания пришло другое: ему было хорошо рядом с нею. Теперь, просто сидя с ней на лавочке возле дома, глядя, как играет Дарьюшка или как водят хоровод соседские девушки, он испытывал удивительное новое чувство покоя и счастья.
И Марьюшкина любовь к нему изменилась. Он понимал, что на смену ее восхищению перед его силой, мужеством, надежностью приходит нечто материнское. Он ловил себя на том, что чувствует отношение к себе со стороны Марьюшки не как к мужу и властелину, а как большому ребенку. Может быть, знатному и славному в другой жизни, куда Марьюшка не была вхожа, а дома – неразумному и беспомощному.
Потому и подсовывала она Илье лучший кусок, и ночью вставала – укрывала его и крестила, будто маленького…
Илья гнал коня и выл от горя, скачкой и топотом копыт конских заглушая свой вой и свою боль…
Но как ни гнал, а к похоронам опоздал. Отпели и схоронили Марьюшку без него. Постоял Илья над свежей могилой с деревянным крестом, по которому, как слезы, текла сосновая живица, да и воротился в дом свой, где ему сразу не стало никакой работы и никакого занятия… Он и прежде был в доме вроде гостя. По должности своей – воеводы княжеского – занят он с утра до вечера, ежели бывал в Киеве, а то ведь все в разъездах да в разгонах или на войне. И дом-то ему домом стал потому, что была в нем Марьюшка, а так он его и разглядеть-то не успел в те короткие дни отдыха, когда случалось ему здесь быть. Обошел он весь дом, всю усадьбу – везде были следы Марьюшкины: там – рядно, ею сотканное, там – станок ткацкий, в ином месте – прялка с веретеном и коробочкой, где лежали пряслица.
Сам Илья ей еще в молодые годы, шутя, из бересты эту коробочку сплел, а получилось вон как: и Карачарова нет, и отца с матерью нет, а коробочка сохранилась… Берегла Марьюшка.
Рухнул Илья на лавку под окном, с коробочкой этой в руках, и зарыдал.
Страшно, как рыдают мужчины, когда их никто не видит…
Рыдал он долго. Пугливые челядины не решались даже заглянуть в горницу, где горевал грозный воевода. Когда иссякли слезы, выжигавшие глаза, и стало чуть легче дышать, повернулся он на спину и лежал на лавке, глядя в дощатый темный потолок, где на веревочках были развешаны пучки каких-то трав.