Свет в косящатом оконце погас, а Илья все лежал, перебирая в памяти все встречи с Марьюшкой, все разговоры, все то, чем полнится жизнь любящих супругов, о чем рассказать другому человеку просто невозможно. Не получится рассказать… «Хоть бы и умереть мне сейчас», – сказал Илья и ужаснулся тому, что произнес вслух. Не должно ведь христианину Господа о смерти просить. «Господи, прости уныние мое», – прошептал Илья, вставая и крестясь на иконы в углу.
Строгий Спас смотрел на него и находил в любом углу горницы взглядом. Богородица Елеуса прятала ребенка, как Марьюшка прятала Подсокольничка… Да вот не уберегла… Илья стоял на коленях и не то молился, не то грезил наяву, когда дверь скрипнула и тихий голос позвал:
– Батюшка… иди умойся… да поешь чего…
Голос был Марьюшкин. Илья вздрогнул и обернулся: во сумраке, размывающем все вокруг, ему показалось, что в дверном проеме стоит его покойная ныне жена… Он тряхнул головой и понял, что это – Дарьюшка. Не жена, а плоть от плоти любви супружеской – дочка!
– Эх, Дарьюшка! – всхлипнул Илья. – Вот как мы дожились! Я в боях посреди смерти – живой, а мамки-то боле нашей нет…
Дарьюшка подбежала к нему, прижала его кудлатую седеющую голову к груди и замерла. Илья слышал: как будто птица в силках, колотится ее девчоночье сердчишко…
Илья видел, что в доме и по хозяйству Дарьюшка во всем мать заменила. Оказывается, жена давно болела и медленно, с полным пониманием срока своего уходила из жизни, передавая не только все ключи, но и все умения – дочери. Ведала Дарьюшка и где какие припасы схоронены, и где какая, в каком сундуке, вещь сберегается, ведала и про слуг все, что хозяйке положено, ведала, какой кому урок задавать. Управлялась и в Ильином поле, где работали подаренные князем Илье батраки и вовремя несли хозяйке всякий оброк. Несмотря на свои пятнадцать лет, была она разумна, рачительна и строга.
Исподволь все же хозяйство держал однорукий тиун Истома – старый княжеский дружинник, потерявший десницу еще в сражении при Ольге Великой. Был он тогда совсем мальчишкой. Разгорячился в бою, схватил коня печенежского за повод, а печенег ему руку-то и отмахнул саблей. Давно это было, с тех пор Истома хорошо научился, что положено двумя руками делать – одной вершить. Да так резво управлялся, что иному и с двумя-то руками не догнать: хоть лапти плесть, хоть борозду весть. Был Истома рабом верным, честным и работящим. Имел семью, от семьи Ильи-воеводы как бы неотделимую, и два сына Истомины в нарочитой дружине Ильи состояли. Так что был Истома не раб и не наймит, а как бы родственник.