Я коротко кивнула, чтобы показать, что немножко ему сочувствую. Он улыбнулся и легко дотронулся до моей щеки.
– Ты выглядишь изумительно, – нежно выдохнул он, – поэтому перестань хмуриться и подавай на стол. Я буду готов через десять минут.
За десять минут он принял душ, побрился и переоделся. Мы сели за длинный обеденный стол, освещенный четырьмя свечами. Я сидела слева от него. Я устроила все так, что мне не нужно было вскакивать то за тем, то за этим. Все необходимое стояло на тележке рядом. Блюда, которые надо было подавать горячими, стояли на мормитах, а шампанское остужалось в ведерке со льдом.
– Шампанское – от Криса, – объяснила я. – В последнее время он его полюбил.
Пол взял со льда бутылку и взглянул на этикетку.
– Хорошего года. Должно быть, дорогое. Твой брат становится гурманом.
Мы ели медленно, и мне казалось, что каждый раз, когда я поднимаю глаза, я встречаю его взгляд. Он появился такой усталый, замученный, а теперь он заметно посвежел. Его не было две недели, две долгих недели. Пустые недели, в которые так не хватало его присутствия у двери в мою комнату, где я занималась у станка, разминаясь перед завтраком под прекрасную музыку, от которой у меня ныла душа.
Когда ужин закончился, я бросилась в кухню и торжественно внесла великолепный кокосовый торт с крохотными зелеными свечками, вставленными в розочки из алой глазури. Поверху я выписала кремом, как могла аккуратно: «С днем рождения, Пол!»
– Ну и как тебе? – спросил Пол, когда свечи были задуты.
– Как мне что? – переспросила я, ставя на стол торт с двадцатью шестью свечами, потому что для меня это был его возраст, возраст, в котором я хотела его видеть.
Я чувствовала себя подростком, которого затягивают зыбучие пески взрослого мира. Мое короткое простое платье было из ярко-алого шифона, на бретельках и очень открытое. Но даже если и удались мои попытки выглядеть умудренной, у меня все плыло перед глазами, пока я пыталась играть роль соблазнительницы.
– Мои усы, ты ведь заметила? Ты на них полчаса смотрела.
– Очень мило, – выдавила я, став примерно одного цвета с платьем. – Тебе идет.
– С того самого дня, как вы приехали, ты постоянно намекала, что с усами я был бы гораздо красивее и привлекательнее. А теперь, когда я наконец взял на себя труд их отрастить, ты говоришь «мило». Мило – такое невыразительное слово, Кэтрин.
– Это потому, потому что ты стал таким красивым, – замямлила я, – и я не могу подобрать слов. Боюсь, Тельма Меркель уже нашла те слова, которыми тебе польстить.
– Откуда, черт подери, ты о ней знаешь? – взвился он, сощурив свои прекрасные глаза.