— Что случилось?
— Он умирает. В больнице. В Королевской. Настоящий папа Генри.
— Ох! — говорю я, а сам думаю, что это всего один автобус, до больницы. Если речь о Королевской. Отсюда один автобус. А вот из Горджи — два. Билли Маккей не был настоящим папой, но он был лучше, потому что никогда меня не колотил. — Да, в больнице. В Королевской.
— Думаю, мне придется поехать и навестить его, — говорит Карен и продолжает: — Я не знаю зачем, он с нами никогда хорошо не обращался. Но дело в том, что она не может к нему поехать. — Карен указывает на лестницу, ведущую к маме. — Но ведь он никогда с нами хорошо не обращался, Джонти. Разве не так? Даже с Хэнком наш родной отец никогда не обращался хорошо. Он учил нас только плохому, да, Джонти?
— Да, да, он никогда не был хорошим отцом. Он все делал неправильно, — говорю я. — Точняк.
Лицо Карен, скрытое под светлыми волосами, совсем покраснело. Светлые волосы, да, раньше у мамы были совсем такие же.
— Он все равно наш отец, — говорит она, хотя и плачет пуще прежнего. — Что-то это все-таки значит! — Она смотрит на меня так, словно умоляет что-нибудь сказать.
Я не люблю смотреть, как девушки плачут. Вот Джинти, нужно отдать ей должное, совсем не плакса. Но Карен не такая. Постоянно плачет. Настоящий папа Генри любил говорить, что у нее глаза на мокром месте.
— В чем дело, что не так?
— Все не так в моей жизни! — всхлипывает Карен. — Я к ней привязана. — Она показывает на потолок, на мою маму, которая лежит наверху. — И меня ждет то же самое, — говорит она и разводит в стороны большими, мясистыми руками. — Посмотри, как меня разнесло! Как свинью!
— Нет, неправда!
— Да, так и есть! Никто никогда меня не полюбит!
— Полюбят, — говорю я. Но я вижу, что она мне не верит, и поэтому кладу руку ей на плечо и говорю: — Послушай, если бы я не был твоим братом, я бы тебя полюбил!
Даже не знаю, почему я сказал ей это, наверное, просто потому, что Карен добрая. Точняк, она всегда была добра ко мне, и она угостила меня пиццей, да, угостила. Когда ужасно одиноко и Джинти не разговаривает, хорошо, когда рядом есть кто-то добрый. Точняк.
Карен смотрит мне прямо в глаза и говорит:
— Пусть это тебя не останавливает… то, что ты мой брат.
Ее лицо сделалось совершенно серьезным, и мне это не нравится.
— Но у меня… то есть…
— Так ведь никто не узнает, Джонти. Если ты сделал что-то и это твой секрет, о котором никто больше не знает, это не считается плохим поступком. Как это может быть плохим поступком, если это не приносит никому вреда?
— Не считается…
— Не считается, если никто не знает. Да и кто может узнать? Кому это навредит? Мама спуститься не может. Никто не узнает. В этом-то и вся прелесть, Джонти! Никто не узнает!