Он пересек две узкие улочки и следовал по тому же переулку еще один квартал, а затем оказался на ярко освещенном тротуаре Стрэнда, только в нескольких кварталах восточное «Короны и якоря». От всей этой беготни на него опять напал кашель, и он получил шиллинг и четырехпенсовик от устрашенного этой сценой прохожего. Когда он наконец смог опять свободно вздохнуть, он направился на запад от Стрэнда, так как ему внезапно пришло в голову, что как раз в этот-то субботний вечер Кольридж и должен был говорить речь по расписанию и что хотя Кольридж сейчас вряд ли в том состоянии, чтобы субсидировать кого бы то ни было, может быть, он по крайней мере сможет ему помочь незаметно вернуться в дом Капитана Джека. Черт возьми, думал Дойль, вполне возможно, что он меня вспомнит, ведь прошла всего неделя!
Дойль рассеянно скользил взглядом по яркому изобилию витрин и окнам ресторанов – сейчас все это его явно не интересовало. Надо спешить, а он уже едва ли мог передвигаться нормально – пришлось идти согнувшись, чтобы утихомирить боль в боку, к тому же он прихрамывал и дышал с резкими астматическими хрипами. Он заметил, как какая-то женщина шарахнулась от него. И только сейчас он понял, насколько гротескно он выглядит: мало того что в лохмотьях, да еще и этот его тараканий аллюр. Вдруг ему стало неловко, он выпрямился и пошел медленнее.
Толпа поспешно расступалась перед ним, вдруг все вокруг показалось Дойлю каким-то бутафорским, и как раз тут-то из переулка вышла высокая фигура и встала на его пути – белый овал лица и белый колпак на макушке, совсем как украшенное пасхальное яйцо… У Дойля перехватило дыхание. Он резко крутанулся и побежал в другую сторону, слыша неотступно следующий за ним, размеренный стук ходулей по тротуару.
Хорребин с легкостью перемещался на ходулях, перепрыгивая десять футов одним махом, и при этом он издавал последовательный ряд свистов: высокий – низкий – высокий – низкий. Для пораженного ужасом Дойля это звучало, как сирены нацистского гестапо в старых фильмах о второй мировой войне.
Свист служил сигналом сбора для вполне определенных нищих. Они стали выползать из дверей и переулков – молчаливые крутые парни, и двое из них тяжелой поступью направились к Дойлю, а остальные тем временем пытались преградить ему путь.
Посмотрев через плечо, Дойль поймал леденящий взгляд Хорребина всего лишь в одном гигантском шаге от него – кошмарное размалеванное лицо клоуна привычно ухмылялось.
Дойль, напрягая последние силы, внезапно скакнул на мостовую и покатился кубарем, только чудом избежав тяжелых подков лошади, везущей кеб, тут же поднялся на ноги и вскарабкался на подножку проезжающего экипажа, подтянулся, удерживаясь одной рукой за подоконник, а другой за выступ крыши. В экипаже было только двое пассажиров – старик и молоденькая девушка.