Кип отстреливается, и это дает нам шанс добраться до байка. У меня нет времени думать.
Только этот момент. Только бег.
Мы добираемся до мотоцикла и запрыгиваем на него. Затем создаем облако пыли и исчезаем вниз по склону. Мое сердце грохочет громче двигателя. Я цепляюсь за Кипа, крепко обнимая, прижимаясь к нему телом, когда мы опускаем ноги на подставки и отрываемся на ярды, на мили от преследователей.
Я знаю, что не могу ему доверять. Знаю это как никогда, но прямо сейчас у меня нет выбора. Я не могу остаться там и поймать пулю. Не могу спрыгнуть с ускоряющегося мотоцикла. Нет никакого моего согласия на то, чтобы сидеть здесь и дышать его чистым ароматом из пота и кожи. То, что я наклоняюсь к нему, подражая его силе, абсолютно против моей воли.
Мы возвращаемся туда, откуда приехали, линия деревьев меняется на темные здания с запертыми дверями. Мой разум галопом несется от того, что только что произошло, но слова здесь покажутся слишком громкими. Ветер — словно вопль в моих ушах. Это как быть под водой. Мы не едем: мы плаваем, поднимаемся со дна, надеясь, что вовремя достигнем поверхности.
Я задыхаюсь, когда Кип останавливает мотоцикл. Паника не замедляется ни на йоту. Во всяком случае, поездка по дорогам вызвала во мне выброс адреналина. И страха.
— Не прикасайся ко мне, — говорю я. — Не прикасайся. Не трогай меня!
Его глаза отражают беспокойство, но он не оглядывается дико, не приседает за зданием. Нет, есть только я, и он выглядит обеспокоенным. Кип обходит байк и заключает меня в объятья.
— Эй, — он притягивает меня к груди, и я поворачиваюсь лицом к нему. Поцелуй приземляется мне на макушку. — Теперь ты в порядке. Ты в порядке.
Но я не в порядке. Я не могу опередить пулю. Не могу обогнать мотоцикл.
Не могу обогнать его.
Слезы текут по моим щекам, и я чувствую, что контроль ускользает.
— Почему они стреляют в нас? Я думала, что мы нужны им живыми, если они собираются получить деньги. Или Байрон просто выставил мишени на наших спинах?
— Мне нужно, чтобы сейчас ты мне доверилась, — говорит Кип.
Я качаю головой. Никоим образом. Довериться? Он потерял на это право.
И, честно говоря, я даже не знаю, как это делается.
Поэтому я не говорю ему правду. Вместо этого я отшучиваюсь. Вот так просто.
— Хонор, — говорю я с фальшивым смехом. — Это мое имя. Хонор — как честь.
И затем я не могу перестать хохотать, потому что это чертовски смешно. Стриптизерша, имя которой означает «честь». (прим. пер.: «Honor» в переводе с английского «честь»).
У моей матери, должно быть, были такие большие надежды на меня, раз она назвала меня так. Что, она думала, я буду делать с этой жизнью? Кем, она думала, я буду? Я смеюсь, словно плачу, и все еще не могу остановиться.