На первой странице есть что-то, написанное выцветшими черными чернилами. Не напечатанное вместе с книгой, а добавленное после. Это стихотворение.
Джунгли — страшное место, для тех, кто блуждает:
Скрывают секреты, молчат пред ветрами,
Река и листок каждый путь открывают.
Почувствуй себя, словно дома, с мечтами.
Останься, приляг, не спеши, не уйдешь,
Ты молча послушай тот шепот лесной.
И только когда ты свой мир обретешь,
Найдешь ты тот ключ, что сокрыт под землей.
Я снова читаю стихотворение, воображая, что иду по лесу. Испуганная и потерянная. Знакомое чувство, хоть я и редко покидала город. Джунгли — это то место, где я прожила большую часть своей жизни, в особняке, который мне не разрешалось покидать, где деревья были сделаны из мрамора, где листья были позолочены. Возможно, я, наконец, вырвалась, но иногда мне кажется, что это иллюзия. Может быть, я проснусь и вернусь туда, а мое время в «Гранде» окажется лишь плохим сном.
Или, может быть, я пойму, что умерла в этом особняке, что свобода — всего лишь призрачное принятие желаемого за действительное.
Кип возвращается с пинцетом и пузырьком, пахнущим спиртом. Он смотрит на книгу со странным выражением лица.
— Ты написал это? — спрашиваю я, указывая на стихотворение.
Он качает головой.
— Моя мама.
— О, — я снова смотрю на последнюю строчку, о выходе, о том, как выбраться из джунглей. Под землей. Она говорит о смерти. — Это красиво. И грустно.
— Такой была моя мать. Красивая и грустная. — Он смачивает ватный диск небольшим количеством спирта. — Хватит лжи. Я не хочу причинять тебе боль, но чем скорее мы начнем, тем скорее закончим.
То, насколько он напоминает Байрона, беспокоит…
— Делай то, что должен.
Он садится рядом со мной и кладет мою руку на свое бедро.
— Когда станет больно, сожми.
Он чувствуется твердым, словно колода под джинсовой тканью.
— Не думаю, что смогу сжать... Черт возьми, это больно.
Оказывается, у меня больше силы, чем я думала, особенно когда мужчина с большими нежными руками тщательно использует пинцет для извлечения стеклянных осколков из моей щеки. Я, наверное, оставила пять вмятин на его ноге даже через джинсы там, где мои ногти впивались в его бедро. Он не вздрагивает и не подпрыгивает, даже когда я держусь за него, как за дражайшую жизнь, даже когда я не могу сдержать хныканье.
Маленькие кусочки стекла, окрашенного в красный, выстраиваются рядком на полотенце, которое он выложил.
— Останутся пятна, — прошептала я.
— Ну и пусть.
Кушетка старая, но удобная, мягкая настолько, что в ней можно утонуть. Тем не менее, дом слишком женственный для Кипа. Все в розово-золотом и солнечно-желтом цвете, вельветовая мягкость и старые латунные светильники. И пыль. Такое ощущение, что в доме не живут. Ничего здесь не напоминает крепкого человека в кожаной одежде и грязной обуви.