И вот какая-то торговка, которую и позвали-то ради новостей, рассказывает такие ужасы.
А женщина между тем, видя напряжённое внимание дочери местного правителя, продолжала:
– Демид, бают, змея в ледышку-то одним словом заповедным заморозил. А Платон, не будь дурак, все три башки зверюге одним-то махом и отшиб. Лопнул дракон, да люди-то все на волю и вышли. Сейчас, бают, в село возвращаются, да Демида с Платоном славят. Да! – она вскинула толстый палец. – Женили же его на ком-то, да так в селе и оставили.
– Платона!? – ахнула Беляна.
– Не! Какой-там Платон. Демида. А Платон, тот вообще, ухнул, об землю ударился и пропал вместе с Глашей.
– А ты не врёшь? – прищурившись спросила девушка. – Как же люди могли на волю выйти, если змей их в клочки порвал?
– Да чтоб мне пусто было! Так и вышли. Видать, не всех порвал, каких и целиком глотнул. Чай, три головы-то, поди за всеми уследи.
– А какое село? – продолжала сомневаться конежна.
– Дак Наважино же.
– Точно врёшь, – сделала вывод Беляна. – Наши дружинники были две седьмицы тому в Нававжине. Пустое то село. Нет там никого.
– А теперь есть, – уверенно ответила торговка. – Симеон Дальний, у него пряности, рядом со мной стоит, он как раз два дня тому Наважино и проезжал. Бает, люди только-только по домам возвращались.
– Как только странная гостья ушла, коназ решил проведать дочку. Как полагается, сначала постучал, но не услышал ответа. Тогда он, отец всё-таки, вошёл без приглашения. Беляна лежала, уткнувшись в подушку и еле слышно всхлипывала.
– Ну что ты, дитятко, не надо.
Владигор не мог с непривычки подобрать нужные слова, но внезапно дочь перевернулась на бок и просмотрела на него полными тоски глазами.
– Что же ты натворил, папа, – убитым голосом сказала она.
– Да что я натворил? Что? Разбойника хотел порешить? Али должно воровство и смертоубийство вольно по земле ходить? Без наказания?
– Неужели ты ещё не понял, что это не он?
– Ну, даже если и не он. Бежать-то зачем? Нешто не разобрались бы? Али я зверь какой?
– Зверь! – вскричала конежна и разрыдалась. – Он навсегда исчез, понимаешь, навсегда! А если и встретится где случаем, то как я ему в глаза посмотрю? Ой, я дура-а!
Последние слова она проревела, всхлипывая и дрожа. Коназ некоторое время смотрел на рыдающую дочь, но понял, что ничем помочь не может. Поэтому тихонько встал, на носочках вышел из горницы и аккуратно притворил за собой дверь.
– Слушай, Молчан, – через две минуты говорил Владигор.
Голос его звучал твёрдо, но проскакивали в словах просящие нотки. Коназ даже встал перед простым десятником. Он опёрся на столешницу ладонями и смотрел исподлобья. Молчан понимал, что разговор будет важный, возможно даже знаковый. Потому не торопился с реакцией на такое необычное приветствие.