– Я так думаю, погорячился я.
Молчан еле заметно кивнул, в остальном сохранял индейскую невозмутимость.
– Ну, мало ли, откуда у человека может бронь оказаться. Если я шапку бобровую ношу, это же не значит, что я бобёр.
Молчан не спешил. Коназу сейчас следовало позволить подвести под свой промах логическое обоснование. Поэтому он снова кивнул.
– Ты с ним, вроде как, ближе других был. Да чего там! Никто кроме тебя с ним и не общался. Так что я прошу тебя его найти. Не убивать, ни в коем случае. Не тащить сюда. Просто спроси, откуда у него бронь с чёрным грифоном.
– Кого найти?
– Да его же! – сдаваясь, прокричал коназ. – Чемпиона нашего, будь он неладен. Платона.
– Дам тебе десяток, денег на дорогу…
– Присядем, отец, – сказал Молчан и, не дожидаясь ответа опустился на табурет.
Владигор махнул рукой и тяжело опустился на стул. Он внимательно и с надеждой смотрел на своего лучшего мечника.
– Какой там я отец… – начал он.
– Ты всей дружине отец, – оборвал Молчан. – А значит, и мне, пока не выгнал.
– Эх… говори, что хотел сказать.
– Десяток не нужен. Он от двух ушёл, как мышь в нору, и никто из твоих людей его так и не встретил. И если бы не та торговка языкастая, так и не знали бы ничего.
Теперь кивнул коназ.
– Женщина, что с ним пришла, Подана, говорила, что ему дорога в Москву, в Мары хором. Так что рано или поздно, но Платон там будет. Я был ему другом. Да и когда ты его опальным объявил, я плохого слова про него не сказал. Так что мне одному идти.
– Прав ты, Молчан.
– Так я пойду? Передам Платону от тебя просьбу прощения.
– А ты меня спросил!? Я! Прощения просить? Да пусть он рад будет, что его простили.
– Э, нет, коназ, – мечник поднялся и твёрдо взглянул на правителя. – Так я никуда не пойду.
– Да почему?
– Тогда объясни, за что Платона прощать вздумал? В чём он перед тобой виноват? В том, что тебе страсть, как хочется Карагоза поймать? Или в том, что ты его за полтора года так и не поймал?
– Зря тебя Молчаном кличут. Говоришь ты, как ножом режешь. Уж лучше бы и правда молчал.
– Так что передать?
– Скажи… – Владигор замялся. – Что мы его ждём, с его невестой. И что… ну, ты и сам знаешь, что сказать.
– Не знаю, отец.
– Вот заладил! Отец, отец… Да! Передай, что я прошу у него прощения. Доволен?
– Да, батюшка коназ. Теперь доволен. Рад видеть, что ты чувства человеческие не растерял и справедливость в сердце сберёг.
– Денег сколько дать? – видно было, что слова мечника пришлись правителю по душе.
– Не надо денег. Так поеду. Не от тебя, а по своей воле. Вернее будет.
Странности начались ещё за сто пятьдесят вёрст от Москвы. На каждом повороте, перекрёстке, да просто на каждом углу стояли ратники. По двое, трое, иногда целыми десятками. Они не останавливали проезжих, но внимательно следили за всем происходящим. Молчан сначала просто оборачивался, а потом не выдержал, подъехал к десятку на развилке и спросил прямо: