И тем не менее прочитанное жгло мне глаза. Мой диапазон терпимости не мог вместить мои эмоции, отведенные для них рамки расползались по швам. А что, если здесь нет никакой отсебятины? ― вкрадывался в меня диковатый, коварный вопрос. ― Что, если написанное правда? Полуправда?.. Ведь многое совпадало. Не совпадал угол зрения… Кем же был в таком случае Джон Хэддл?
«Бедняжка завела пагубную привычку заявляться ко мне по утрам озябшей, пока народ в доме еще дрых… Какое всё же счастье, твердил я себе, что у меня хватило ума напроситься во флигель с отдельным входом… Не сходя с порога, она подтягивала юбку, всё выше и выше, оголяла молочно-бледные бедра и обреченно, полушепотом спрашивала:
— Вы меня хотите?
— Нет, Анриетта. Опять ты за свое!.. Но кто может устоять перед тобой? Ты можешь вить из мужчин веревки, знаешь ли ты об этом?.. Ну-ка, иди сюда…
С того дня, как я сказал ей, что предпочитаю женщин помоложе ― зрелым, замужним, которые, несмотря на свою опытность, часто попахивают прелыми цветами, как английские вазы, pot-pourri, наполненные сушеными лепестками, она пользовалась розовым маслом, флакончик которого я ей купил в местном магазине. Нежный ванильно-магнолиевый флер на редкость субтильно сочетался с прелостью ее юного, здорового тела, в которое въелся запах парного молока, свежескошенной нивы и греха…»
Я перечитывал эти строки не один раз. С мучительным чувством, буквально распиравшим меня изнутри, я сознавал, что мы с Хэддлом не просто друзья по несчастью, родившиеся в разных странах и выросшие в разных системах ценностей, что мы не просто рабы, надрывающие хребты над сооружением умопомрачительной башни, которым пообещали, что если они поднатужатся и возведут ее по самые хляби небесные, то им даруют избавление от обрушившегося на их головы проклятия ― проклятия, назначенного им за отказ от предначертанного, за отступничество от вековых устоев рода своего и за саму принадлежность к роду Хамову. Мы с Джоном жили в разных мирах. И между этими мирами пролегала бездонная пропасть.
Я от души ему сочувствовал, потому что понимал, что он совершил фатальный просчет и что это циничное злоупотребление своим жизненным опытом, прошлым, да и положением, ему рано или поздно влетит в копейку. Да еще в какую! Всё это была чистой воды мефистофельщиной. За слепотой Хэддла стояло что-то беспросветное, первородное…
Наши отношения с Пенни приходили в упадок медленно, но неуклонно. И это становилось всё более мучительным для нас обоих. Некоторая новизна вселялась в наш быт после ее поездок в Вашингтон к сыну и родителям, но даже это не длилось долго. Стоило Пенни провести на площади Иордана пару недель, как ее начинала снедать всё та же черная меланхолия с сопутствующими этому недугу пересудами на больные темы ― о муже, об осиротевшем малыше, об их общих с мужем знакомых и неприятностях, которые продолжали преследовать ее по пятам, хотя на словах с прошлым и было покончено раз и навсегда.