Все, что Мизгирь делал в тот день и два последующих, это копал. Почти безостановочно ковырял землю лопатой. И завывал по-волчьи, когда лопата порой выпадала из его дрожащих рук. А затем снова копал до кровавых мозолей, натертых поверх тех, что едва зажили после недавних похорон.
Все стрельбаны и Илюха копали могилы, а с наступлением темноты, когда едва держались на ногах от усталости, жгли в кострах ненужные вещи убитых. Кладбище, оставленное ими в своем разрушенном поселке, теперь казалось совсем небольшим по сравнению с тем, что они вырыли здесь.
Немыслимо, но один-единственный человек убил куда больше людей с «Гордой», чем последнее землетрясение. И этот человек — хотя человек ли на самом деле? — все еще гулял на свободе. Чем приводил стрельбанов в выжигающую их изнутри, бессильную ярость.
Что творилось дальше, Мизгирь припоминал смутно. Это были не поминки, а какое-то сумасшествие. Выпитый над свежими могилами за упокой умерших самогон шибанул капитану в голову со страшной силой. И он, не зная, куда направить неудержимый поток злобы, поджег палатки и оба внедорожника. А затем орал, пока не сорвал голос, давясь слезами и пытаясь перекричать рев пламени.
Никто не остановил капитана. Кайзер, Горыныч, Пендель, Ярило и Ушатай вели себя не лучше, успев напиться, подраться, вновь побрататься, нарыдаться и поваляться в грязи. Чудо, что они не перестреляли друг друга и не сгорели в огне. Как чудо и то, что их не навестил Морок, хотя он мог бы прийти и добить стрельбанов, которых в столь пьяном виде можно было брать тепленькими всем скопом.
Впрочем, «зверь» потому и не объявился, ибо знал: убив Мизгиря сейчас, когда тот сам желал умереть, Морок окажет ему величайшую услугу, только и всего.
Илюха взирал на эту пьяную «солдатскую» скорбь уже без того отвращения, с каким наблюдал за былыми отцовскими попойками. Нынче парень сам впервые в жизни приложился к бутылке и никто его не остановил. Бухач был мерзким пойлом, но Илюха отважно глотал его, пока в конце концов не упал без чувств и не уснул в собственной блевотине.
А когда наутро с трудом разлепил глаза, то решил, что ночью приходил Морок и пытался отрезать ему голову, но почему-то не довел дело до конца. И лишь отсутствие крови убедило испытавшего первое похмелье Илюху, что его догадка неверна.
В эти дни они с отцом были словно чужие. Казалось бы, гибель семьи должна была их сплотить, но вышло наоборот. Отец корил себя за то, что недооценил коварство «зверя». Сын сокрушался о том, что бросил оружие и сбежал. Не потеряй он карабин, то мог бы вернуться и прикончить Морока, прежде чем тот начал резню. Друг друга Мизгирь и Илюха ни в чем не обвиняли, но и утешать не торопились. Никто ни на кого не обижался, но выглядело именно так. Каждый переживал свое горе в одиночку, уйдя в себя и не ища успокоения. Тем более, что искать его все равно было бесполезно.