Город горит. Пожаром залиты купола церквей, крыши домов, деревья на улицах: горит все, что может гореть. Зарево мечется и вздрагивает от новых взрывов, воет ветер и доносит треск, грохот. Такой шум производит только лавина. Но шум лавины постепенно удаляется, а этот висит над городом и день и ночь не ослабевая.
Из освобожденных нами кварталов спешно выбираются жители. Страшное шествие! Люди непрерывно оглядываются на рушащийся родной город, на пылающие родные дома. Они идут молча, словно навеки сковал их уста ужас, и хотя стремятся как можно скорее выбраться из грохочущего пекла, но то и дело останавливаются, чтобы перевести дух и набраться сил для новой сотни шагов.
Желтые, изможденные лица. Истончившаяся кожа будто просвечивает. Остатки разграбленного добра умещаются на легких детских саночках: из голой решетки ширмы торчит подушка, на подушке — сломанный паровой утюг, — вот и все уцелевшее добро.
Идет девочка в летних туфлях. Валенки немцы изъяли без различия номеров. Идет одна. Левой рукой прижимает к груди котенка. Правый рукав пальтеца пуст, пуст уже навсегда… Тихо спрашивает шагающего навстречу бойца:
— Дяденька красноармеец, нам еще далеко идти?
— Девочка, дорогая!
…Обгоняя шествие, конвоир с винтовкой наперевес ведет какого-то субъекта, вырядившегося в красноармейский ватник. На узкой голове арестованного — потрепанная ушанка. Бывает же такое, что только взглянешь — и сразу видишь: предатель! Даже кляузная остренькая бородка и та есть!
Чутье не обманывает: действительно, «бургомистр» города Чурилов!
Его взяли так. Когда наш штурмовой отряд захватил один из первых кварталов, к солдатам выскочил из подвала какой-то старик и, спеша, волнуясь, попросил немедленно окружить соседний дом — там в подвале спрятался «бургомистр».
Но окружать дом не пришлось. Безвестный сержант полез в подвал один. Выстрелов в ответ не раздалось. В углу жался трясущийся слизняк с бородкой.
— Эй, ты! Ты, что ли, городская управа? Или бургомистр, как тебя там?
— Я… Я Чурилов.
— Ну, верно. Значит, тебя и надо. Собирайся. Пора!
…Когда предателя со связанными сержантским ремнем руками ведут мимо беженцев, раздаются крики:
— Стреляйте его тут, иуду! Куда его еще вести!
Чурилов по-крысиному поворачивает голову на крики:
— Товарищи, за что?! Немцы ж насильно заставили, я ж только для того согласился, чтоб народу облегчение!.. Товарищи, дорогие!
Конвоир поднимает винтовку на уровень головы предателя и голосом, перехваченным ненавистью, шипит:
— Слышишь? Лучше молчи! Назовешь нас еще раз товарищами — знай: не доведу!