– Мне бы хотелось поговорить с тобой о докторе Томпсон, – начал Эмброуз Рифкин.
От неожиданности у Пирс напряглись мышцы на животе.
– А что с ней? – Пирс понимала, что по ее голосу слышно, что она ушла в оборону, но ничего не могла с собой поделать. Инстинктивно ей сразу захотелось защитить Уинтер.
– Мне нужно знать твое мнение…
– Послушай, она превосходный ординатор. Она умная, у нее золотые руки, у нее хорошо получается общаться с пациентами…
– Может, я все-таки закончу?
– Прости, – лицо Пирс залилось краской.
– Ты работаешь с ней больше остальных. Что ты о ней думаешь?
На секунду Пирс смутилась. Почему-то она ожидала, что отец будет выражать недовольство, причем по какому-нибудь личному поводу. Но с другой стороны, с чего бы?
– Что я о ней думаю?
Эмброуз Рифкин посмотрел на дочь пристальным, оценивающим взглядом.
– Секунду назад у тебя было, что о ней сказать.
– Так ты имеешь в виду, какой она ординатор? Отличный ординатор, – Пирс повторила свою озвученную ранее оценку, пытаясь придать голосу объективность. – А что?
– Это пока конфиденциально, но я только что узнал, что Комитет по ординатуре одобрил для нас еще одну позицию. Сегодня я собираюсь поговорить с Томпсон, чтобы передвинуть ее на год вперед.
– Это здорово, – тут же отозвалась Пирс.
– Ты же понимаешь, что в этом случае конкуренция за должность главного хирурга-резидента возрастет.
Пирс сухо улыбнулась.
– Меня это не волнует.
Ее отец не улыбнулся в ответ, но в его глазах вспыхнуло что-то похожее на гордость, по крайней мере, Пирс на это надеялась.
– Я вижу, ты уверена в своих силах. Посмотрим, оправдается ли твоя уверенность.
– Да, посмотрим, – прошептала она вслед отцу.
* * *
Уинтер вышла из кабинета Эмброуза Рифкин без пятнадцати семь вечера. Она дежурила, и ей нужно было успеть поужинать до закрытия кафетерия. В противном случае ей придется довольствоваться едой из автоматов.
Уинтер не удалось сходить на ланч, и теперь у нее урчало в животе. Но, несмотря на жуткий голод, больше всего сейчас ей хотелось найти кого-нибудь, с кем она могла разделить переполнявшую ее радость. Теперь до окончания ординатуры ей оставалось не почти три года, а всего восемнадцать месяцев! Уинтер чувствовала себя так, словно ее сначала приговорили к пожизненному заключению без возможности досрочного освобождения, а теперь вдруг отменили приговор. Она поспешила в комнату отдыха, но потом с замиранием сердца поняла, что причин торопиться нет. На самом деле отпраздновать это событие ей хотелось только с Пирс, которая наверняка давно ушла.
Уинтер замедлила шаг и повернула за угол. Рядом с женской раздевалкой виднелась знакомая фигура: прислонившись к стене, там стояла Пирс. Сердце у Уинтер радостно забилось.