Изрядно испетляв пыльные улицы с мешком за плечами, Федор Пантелеевич отыскал неподалеку от обнесенного изгородью конного двора контору стройуправления. Толпился народ разный: и те, кто уже работал, русские, казахи, — они держались уверенно, должно быть, являясь сюда на перенарядку; и переселенцы — в лаптях с онучами, перемотанными бечевой до колен. Не снимая с плеча мешок, не спрашивая, к кому в конторе толкнуться, Федор Пантелеевич прошел на крыльцо, ступил в прохладу коридора, тоже запруженного людьми, протиснулся к открытой двери, привлеченный громким разговором.
Говорил главным образом один казах, в спецовке, с брезентовым широким поясом, загорелый, скуластый. Он стоял перед лысым сухоньким человеком, плотно придвинувшимся к канцелярскому кургузому столику, говорил с акцентом, усердствовал руками, — сбоку, свисая по бедру, взвякивала цепь с крюком.
Прислушавшись, забыв на время, для чего явился сюда, Федор Пантелеевич наконец уловил, что казах требует перевода на другую работу: видно, наступил срок какому-то обещанию и такое уже повторялось, — казах на сей раз, верно, вел себя непреклоннее.
— Хороший ты верхолаз, Садык Тулекпаевич, хороший! Ну где тебе замена? Где? — тоскливо повторял сидевший за столом. — Ну пойми ты, пойми!
Он то и дело болезненно покашливал, ходила впалая грудь под мятым хлопчатобумажным пиджаком, сидевшим на нем великовато, не по его узким плечам и чахоточной груди.
— Какой «где»? Какой «пойми»? — казах взмахнул руками, и на поясе сердито звякнула цепь. — Другой будет, другой придет… Обещал, Максимыч! Свинец хочу, завод хочу. Ватержакет поставили, плавить будет… Давай, Максимыч!
— Ладно, подумаем! — сдался человек за столом, и сразу болезненная гримаса проступила на морщинистом, испитом лице: видно, такое не входило в его планы. — Бригаду тогда возьмешь, — сам и набирай… А вы чего? — уставился он вдруг на Федора Пантелеевича.
От неожиданности Федор Пантелеевич промямлил что-то о работе, и тот колюче, оценочно скользнул взглядом сверху вниз и, пожалуй, какую-то долю секунды задержался на добротных смазных сапогах Федора Пантелеевича.
— Местный?
— Нарымский.
— А-а, — протянул с пониманием тот, — чего ж? От колхоза, что ль?
— Нет, — поняв вопрос и сразу замыкаясь, ответил Федор Пантелеевич.
— В кадры пройдите. Заявление, анкету…
— Постой, Максимыч, — подал голос казах, строго глядя умными черными глазами на Федора Пантелеевича. — Бригаду собирай, так говорил? Так? Нарымск почти родина, земляк… Приглашать можна?
Максимыч махнул рукой: мол, все равно, — теперь что хотите, то и делайте. Тулекпаев потянул Федора Пантелеевича в отдел кадров — там решилось все довольно быстро: Садыка знали, и он, рассыпая прибаутки, улаживал осложнения и вопросы, с которыми их посылали от стола к столу. А когда вышли из конторы, он, сверкая открытой, доброй улыбкой, сказал: