Она внимательно следила, как я разделил спайки, прошелся вдоль кишки и нашел ту самую спайку, которая мешала проходимости. Как и полагается старшему врачу, по ходу операции я объяснял резидентке Соболевой, что и почему делаю. Она не мешала, кивала, на вопросы отвечала толково. Один раз заглянула из-за плеча – я ощутил на шее теплое дыхание. Зашил разрез недрогнувшей рукой.
Мне не было никакого дела до интерна Соболевой. Я давно зарекся поддаваться на заигрывания коллег. Переспи с медсестрой – и ты навсегда потеряешь право указывать ей, что делать. А любой флирт с интерном или врачом-резидентом сразу определяется администрацией как сексуальное преследование подчиненных.
Но, главное, у меня была Самира. Эта женщина, как газ, заполняла собой все жизненное пространство. Жаловаться было не на что: это был веселящий газ.
Самира оказалась прирожденным комиком. Она постоянно передразнивала знакомых, селебрити, могла мгновенно преобразиться в старого негра, ковбоя, проститутку, тупого полицейского. Молниеносно придумывала реплики от их лица. Легкомысленная, неистощимая на развлечения и выдумки, она любила подсмеиваться над окружающими и охотно иронизировала над собой.
Более общительного человека я не встречал. Она постоянно получала сообщения, немедленно их проверяла и тут же отвечала всем. Иногда болтала по телефону, часто по-персидски. Ее мелодичный фарси очаровывал. Мне нравилось, что она персиянка, это давало ощущение связи с моими предками. Все они любили Иран, и для меня Самира была ниточкой к этой стране. Она любила слушать мои семейные истории, и я охотно рассказывал ей все, что знал.
Чаще всего я говорил о прадеде Александре. Как-то даже достал его фотографию. Мне было приятно, когда Самира сделала вид, что не может поверить, что это не я. Она с интересом слушала и о деде Михаиле, о том, как в конце 1960-х дед бросил «Свободу» и вернулся в Иран. Ему предложили завидный пост главного редактора англоязычной тегеранской газеты «Tehran Journal». Но долго дед не продержался: на «Свободе» он боролся с советской цензурой и затыканием ртов, а заведуя главным органом англоязычной печати в Иране, быстро обнаружил, что теперь ему самому диктовали, о чем и что писать, а о чем помалкивать. Через год разочарованный Михаил Александрович вернулся в Мюнхен на прежнюю службу. Но в тот прожитый в Тегеране год мой отец навсегда заразился любовью к этой стране, к ее пустыням, горам, звукам, запахам, к обильной и вкусной трапезе, но главное – к ее людям, способным зарезать овцу ради случайного прохожего, к вкрадчивой вежливости персов, к их уважению к старшим, к своей истории.