— А на дачу к Горностаевым не заезжал?
— С какой стати? Да я даже не знаю, где…
— Взглянуть на мусоросжигалку, безотходную, выдает прах, как в крематории.
— Мне непонятны ваши намеки.
— Ладно, у вас была назначена встреча с Колей.
— Да, в беседке. Я тихонько подошел: за столом как будто сидел монах в капюшоне.
— И ты не догадался, что в куртке, в такой же вот, в похожей… — Я не удержался и тряхнул его за капюшон.
— Догадался, но не сразу. Ведь он не назвал себя по телефону, говорил почти шепотом. Ну, подошел. Он сделал знак приблизиться. И сказал нормальным голосом: «Ты спал с моей матерью, а потом ее зарезал, когда она тебя бросила».
— Ну а ты?
— Я сказал: «Ну да, спал с твоей матерью».
— Зря он тебя не задушил, гад.
— Он так и сказал: в прошлый раз недодушил, зато сейчас… Опрокинул меня на перила, я начал хрипеть…
— Не разжалобишь. Зачем ты взял в Кукуевку нож?
— Вот на этот самый случай. Держал наготове, ударил. Он упал на стол, а я убежал. Нож бросил в озеро. Самооборона.
— Где ты провел ту ночь?
— Поскольку я не знал, жив ли этот ненормальный дипломат, то скрылся у приятеля.
— Имя.
— Не скажу. Не впутывайте…
— В милиции скажешь.
— Вы не посмеете обратиться в милицию.
— Я много чего посмею. Ты следил за мной вчера на платформе утром?
— Нет, я уехал в Москву еще ночью, на двенадцать пятьдесят восемь.
— Где ж ты меня выследил?
— Не выследил, а увидел. В ЦДЛ.
— А что ты там делал?
— Это мое дело. Вы были в Малом зале, где стоял гроб Прахова.
— И пошел за мной на квартиру брата?
— Да.
— Почему же ты не подошел ко мне, когда я выбежал во двор? Нож был при тебе, я уверен. Я крепко запомнил еще тот момент, у лампады.
— У какой лампады?
— В твоей коммуналке. Ты оба раза струсил. Три раза!
— Я не трус.
— Вместо того, чтобы просто позвонить и узнать, убил ли ты человека, ты поджидал меня…
— Не поджидал, а…
— Что ты делал?
— Мне было плохо.
— Но ножичек ты сохранил. Когда я вытащил тебя из пещерки, то был слишком взволнован, не придал значения, но запомнил всплеск в озере. Только тогда ты выбросил нож, уверенный, что я поволоку тебя в милицию.
— Вы не посмеете туда обратиться, — повторил он твердо.
— Это почему же?
— «Не лучше ль на себя оборотиться?» — Юра держался все более вызывающе. — И на своих близких.
Сверху раздался голос — Коля неловко спускался по лестнице:
— Как «близкий» свидетельствую: именно его отражение я видел шестого августа ночью в зеркале. — Коля усмехнулся, представ перед нами. — То самое черное знамя прошелестело, помнишь?