— Интеллигенция всегда выпускала свои когти, товарищ! Другое дело вы, рабочие…
Мне это польстило. Он показался мне еще более симпатичным. И я с еще большим усердием стал выполнять его поручения. Даже брал у него заранее «Капитал», чтобы прочесть предварительно те главы, которые предстояло изучать в кружке. По этой причине я часто бывал у него на квартире, входя и уходя без предупреждения.
Конечно, он держал меня на расстоянии. Был строгим, молчаливым. С головой ушел в лекции. Однажды он пожаловался мне на фарингит из-за беспрерывных публичных выступлений.
— Тяжела наша доля, Драган, — вздохнул он.
Я пожалел его и попросил Ивана Г. Иванова не так часто устраивать лекции, пока у Топлийского не пройдет фарингит. Но и без того лекции стали проходить все реже, и мы начали разлагаться. Первым перестал ходить повар, ссылаясь на расширение «Граово». За ним один за другим начали попеременно пропускать занятия эти, из кооперации, объясняя это тем, что у них увеличивается производство щеток. Только я один оставался на своем посту и усердно читал, несмотря на то, что в кружке порой было не более двух-трех человек.
Так длилось несколько месяцев, пока мы не дошли до «Прибыли и прибавочной стоимости». В этой главе завязли, как в глубоком сугробе, — ни вперед, ни назад. Я совсем отчаялся, потому что Топлийский разболелся окончательно и слег в постель. А разложение кружка было совершенно явным. Это измучило нас вконец, особенно Ивана Г. Иванова, который отчитывался за работу кружка непосредственно в управлении, перед товарищем Мичевым. Так или иначе, неприятностей было много. Через день я бегал на квартиру к Топлийскому, чтобы осведомиться о его состоянии, и немедленно докладывал обстановку Ивану Г. Иванову, а тот — товарищу Мичеву. И так было постоянно.
Хаджиева не позволяла мне входить в комнату больного, потому что врачи, мол, запретили ему разговаривать из-за фарингита. Она стала принимать меня в холле и беседовать со мной, расспрашивая о том о сем, угощая черешневым вареньем и ликером. Сознание у меня, несмотря на мою осторожность, сначала затуманивалось от ликера, но я держался и не позволял себе выдать ни одной из наших партийных тайн. Она же, наоборот, всем своим буржуазным поведением с головой выдавала себя передо мной. Ее напудренное лицо сияло, несмотря на траурную шаль, постоянно повязанную на шее. Хаджиев умер год назад в тюремной камере вопреки заботам медицины и своей пятидесятилетней жены — красивой и вполне сохранившейся женщины с выразительными формами. Плакала она достаточно долго, пока скорбела о нем, вспоминая прошлое и их совместную жизнь. Сейчас, однако, она была бодра. И я радовался ее состоянию, потому что не стоило оплакивать так долго этого спекулянта, о котором государство проявило медицинскую заботу. Забота эта, разумеется, ничего не дала — печень его была разрушена пьянством и разгульной жизнью в прошлые годы, когда эти люди сорили деньгами, не зная им счету, в отличие от нас, еле сводивших концы с концами бедняков, у которых каждая монета была на учете.