– Отлично. Теперь разбери ее.
Он повернулся, собираясь уходить, и потом добавил, обернувшись через плечо:
– И я не хочу видеть здесь груду мусора. Каждый из этих камней должен оказаться в точности на том же месте, откуда ты его взял.
Не успел Каден смириться с мыслью о том, что проведет следующие полторы недели, таская камни обратно по крутым горным тропкам и отыскивая для каждого из них его родную ямку в земле, как появился Патер. Мальчик тяжело дышал и махал маленькой ручкой, призывая послушника оторваться от работы. По всей видимости, его прислал Тан – он лепетал что-то о каком-то собрании в трапезной, общем собрании всех монахов. Настоятель редко устраивал подобное, и Каден почувствовал, как в нем разгорается любопытство.
– Почему Нин хочет, чтобы все собрались? – терпеливо спросил он.
Патер закатил глаза.
– Не знаю! Мне никто ничего не говорит! Это насчет той козы, которую ты нашел.
У Кадена неприятно засосало под ложечкой. Прошел почти месяц с тех пор, как он набрел на растерзанную тушу животного, и за это время он приложил все усилия, чтобы выбросить эту сцену из головы. Он рассказал о случившемся настоятелю и всем остальным; после этого ему мало что оставалось, тем более что и Тан ни на минуту не оставлял его без дела. Однако временами, таща очередной камень с вершин по горным проходам, он чувствовал, как неприятный холодок пробегал по затылку, оглядывался – но ничего не обнаруживал. И тем не менее, если Нин созывает всех…
– Что-то произошло? – спросил он.
Патер в ответ лишь сильнее потянул его за край балахона.
– Да не знаю я! Скорее!
Очевидно, от малыша невозможно было добиться чего-то более вразумительного, поэтому Каден постарался замедлить дыхание и утихомирить свое нетерпение. До основных монастырских построек было не так уж далеко.
Обычно утром на немощеном дворе все неторопливо занимались своими делами: монахи исполняли свои дневные труды, послушники таскали в тяжелых железных котлах воду для приготовления вечерней трапезы, ученики спешили с поручениями от своих умиалов, старшие монахи прогуливались по дорожкам или сидели в тени можжевеловых кустов и, погруженные в выполнение своих обетов Пустому Богу, склоняли под капюшонами бритые головы. Обычно утром в воздухе висел тихий гул песнопений, доносящийся из медитационного зала – глубокая басовая нота, его прерывали резкие удары топора возле колоды, где послушники кололи дрова для очага. И хоть монастырь редко когда можно было назвать оживленным, внутри всегда текла жизнь. Однако сегодня Ашк-лан лежал молчаливый и пустой под яростными лучами весеннего солнца.