Пару часов спустя я встречаюсь с Хидео в его личной машине. Я все еще не могу отойти от разговора с Реном. «Возможно, его слова были недвусмысленны». И этот музыкальный трек был не случайным. Он знает, что я следила за ним в «Темном мире», или как минимум знает, что я тоже была в «Пиратском логове» в то же время.
Если Хидео и замечает мою тревогу, то вслух ничего об этом не говорит. Кажется, его мысли тоже чем-то заняты. Даже без соединения через «Линк» я чувствую его беспокойство. Что-то заставляет его смотреть в сторону. Что-то, что заставило его прервать тогда наши поцелуи в доме. Я сомневаюсь, стоит ли рассказывать ему о разговоре с Реном, и решаю пока промолчать. Все это пока слишком размыто. Мне нужно докопаться до сути.
Мы медленно едем под дождем. Несколько часов спустя мы доезжаем до лесистых окраин Токио, где город уступает место покатым холмам и узким улицам из аккуратных трехэтажных зданий с элегантно загнутыми черно-красными крышами. Дорогу окаймляют сосны. Один-единственный пешеход бредет по тротуару, а садовник аккуратно подравнивает живую изгородь неподалеку – и, если не считать тихого «чик-чик-чик» от его ножниц, вокруг стоит тишина. Машина наконец останавливается в конце улицы, возле дома, где округлые кусты и камни украшают подъездную дорожку. Горшки с цветами стоят вдоль нее ровными рядами. У входа горит фонарь, хотя еще не стемнело.
Хидео звонит в дверь. Чей-то приглушенный голос раздается изнутри. И вот дверь открывается, и я вижу женщину в чистеньком свитере, брюках и тапочках. Она удивленно смотрит на нас сквозь очки, увеличивающие ее глаза. А потом по ее лицу разбегаются морщинки от радостной улыбки при виде Хидео – она смеется, зовет кого-то через плечо на японском, а потом протягивает к нему руки.
Хидео кланяется, ниже, чем когда-либо.
– Ока-сан, – говорит он, прежде чем заключить ее в нежные объятия. Он смущенно улыбается мне, а она треплет его за щеки, как маленького мальчика. – Это моя мама.
Его мама! Меня захлестывает теплое чувство, а с ним и волна эмоций. Я краснею и, следуя примеру Хидео, кланяюсь так низко, как только могу.
Хидео кивает в мою сторону.
– Ока-сан, – говорит он матери, – kochira wa Emika-san desu.
«Это Эмика», – читаю я перевод.
Я бормочу неловкое «здравствуйте» и почтительно склоняю голову. Она мне тепло улыбается, тоже треплет по щеке, а потом восклицает что-то по поводу моих волос. Затем она приглашает нас обоих внутрь, подальше от внешнего мира.
Мы разуваемся у двери и надеваем тапочки, предложенные мамой Хидео. Внутри дом залит солнечным светом, уютный и идеально чистый, украшенный фотографиями в рамках, комнатными растениями, глиняными горшками и странными металлическими скульптурами. Бамбуковые циновки и коврики покрывают пол гостиной, где стоит низкий столик с чайником и чашками. Раздвижная дверь открывает вид на японский сад из камней. Теперь я поняла, почему Хидео так обустроил свой дом в Токио: должно быть, он напоминает ему об