Владис излучал изумление широко распахнувшимися глазами.
— Открытка на ведре с мороженым была. Не в конверте заклеенном, за семью печатями. И вообще, должен был я знать, из-за какого… психа… я так рано встал!
— Мороженое? — я машинально облизнулась.
Если и было что-то хорошее в Пашкиных экзерсисах на тему галантности, так это мороженое. У его маман маленькая частная кондитерская для элиты, и мороженое там делают такое, что пальчики оближешь! И не купишь больше нигде ни за какие деньги. Эм, так, не отвлекаемся!
— А тебе никто не говорил, что читать чужие письма непорядочно?
Разборки с чертом пока важнее, чем морозная вкуснятина. Последняя никуда из морозилки не убежит, а приоритеты надо расставить сразу и навсегда.
— И уж тем более, тебя не касается моя личная жизнь!
В самом деле! Я и так вляпалась в чертячье несчастье всеми лапками, но личное пространство — это святое!
— Опыт с мастерской тебя ничему не научил? Не лезь, куда не просят, не узнаешь того, что тебе не предназначалось!
Изумление вновь сменили возмущение пополам с обидой:
— То есть я тут, как будто мне больше всех надо, встаю… запускаю этого жаворонка-переростка от влюбленного боабаба… Мороженое, бесы его на коктейли пусти, в морозилку убираю! Тебя пытаюсь разбудить, чтобы веник вручить, вместо того, чтобы в задницу его курьеру вставить… или для Паши твоего приберечь… И я еще, значит, «не лезь, куда не просят»?! Мастерская у тебя хоть заперта была, а открытка просто так на ленточке болталась!
— И на ней было написано: «Владису», да? — ехидно поинтересовалась я.
— Так я же должен был прочитать, чтобы узнать, что там именно написано, правда? — ответно съехидничал Владис.
Но я уже уперлась в своем желании вдолбить в рогатую черепушку простую мысль о неприкосновенности личного пространства.
— То есть… — я заглянула в обрывок и все же поморщилась, — ты думал, что Солнышко, Цветочек и Ласточка, это так к тебе здесь кто-то может обратиться? Хм, ну не знала, что у тебя такой… широкий круг знакомств. Что ж, тогда поздравляю!
Темный сначала побелел, потом покраснел, причем сразу и резко, так что я даже запереживала, не взорвется ли у него ничего в голове и предусмотрен ли у чертей клапан, выпускающий пар.
Сверкнул на меня гневно глазищами, развернулся и… повернулся обратно.
— Ты с ним помиришься?
— Охренел? Только этого мне не… — я спохватилась. — Это вообще не твое дело!
— Конечно, не мое, — чертенок как-то резко погас, кивнул на практически вылизанную тарелку, на которой раньше была яичница: — Спасибо.
И уполз к себе в комнату, спиной осуждая всю тяжесть и несправедливость меня и мира.