Генрих схватился за стол и рухнул на траву. Анна закричала что было мочи, музыку наконец-то остановили. Глафира бросилась к Марку и вцепилась ему в руку, но тот ее проигнорировал, словно надоедливую собачонку, просто стряхнув с руки.
– Папа! – не переставая, кричал Даня, в тщетной попытке разглядеть неподвижную фигуру отца, вокруг которого стали собираться люди, пытавшиеся оказать первую помощь и вызвать «Скорую».
– Заткнись! – Марк больно ткнул его в спину. – Ты уже достаточно пообщался с папой!
– Отпусти его! – Глафира снова кинулась к Марку. – Как ты мог? Ты же обещал!
– Я ничего не обещал тебе, Глафира. – Марк по слогам произнес ее имя.
– Глафира? – не понял Даня.
– Пусть попрощается с отцом! – Глафира чувствовала, что еще немного – и она разрыдается.
– Не мешай мне делать мою работу, – медленно и очень зло приказал Марк, игнорируя ее взгляд.
Он поднял Даню с землю и под взглядами обалдевших присутствующих повел его к небольшому автобусу.
– Обыскать дом, – кивнул Марк группе захватал. – Забирайте все документы, носители, вещи и так далее.
– Глафира! – крикнул было Даня, но тут же получил от Марка по почкам.
– Она тебе не Таша, ее зовут Глафира, – прошептал ему на ухо Марк. – А ты расскажешь мне обо всех, кто тебя покрывал, иначе даже на могилку к папаше сходить не сможешь.
Он опустил руку в карман джинсов Дани и тут же достал ее, сжимая в ладони прозрачный пакетик с белым порошком.
– Что это у нас такое? – глумливо поинтересовался Марк. Данила ничего не ответил, неотрывно глядя на неподвижно лежащего на земле отца и рыдающую над ним Анну Ивановну.
Под растерянными взглядами всех присутствующих Марк надел на Даню наручники, запихнул его в автобус и закрыл за собой дверь. Автобус тут же тронулся с места. Вдалеке раздался тревожный гул сирены «Скорой помощи», приехавшей на место слишком поздно.
* * *
В ее болезни все-таки были положительные моменты. Хотя на открытии завещания, на которое ее зачем-то позвали, Анна чувствовала себя не очень уютно. Все время спрашивала: где Генрих, когда же его выпишут из больницы? Она совсем не хочет заниматься его делами без него самого.
Глафира поддерживала ее под руку и была все время рядом. В небольшом кабинете, чьи стены были обшиты деревом и увешаны немного мрачноватыми пейзажами, нотариус объявил последнюю волю покойного.
Половину своих средств (а их размер потряс Глафиру до глубины души) Генрих Карлович Мамонтов завещал своему единственному сыну Даниле. Вторую половину он разделил между «Особняком», Натальей (Глафирой) Дорман и Анной Ивановной Сечиной. Последней он оставил «Усадьбу» и оплаченный на десять лет вперед счет за электричество. Анна Ивановна могла хоть каждый день устраивать праздничную иллюминацию, в ее доме не погаснет и лампочка.