— Сказал же — да.
— По-моему, с тобой хрень какая-то.
Рыжий трёт пальцами лицо. Ерошит волосы, отмахивается, отвечает:
— Порядок. Я в норме.
— Что-то с матерью?
— Нет.
— Что тогда?
Ничего. Всё супер.
Рыжий подхватывает рюкзак, брошенный в угол беседки. Закидывает на плечо. Ли наблюдает за ним со своего места, вращает между пальцами жестяное ушко.
Ли никогда не стащит у старика и не влезет со своими советами, он по большей части молчит. Сейчас тоже — просто смотрит. И в этом взгляде — всё. Рыжий губы поджимает. Зачем-то выжидает паузу и говорит:
— Не лезь пока к Толстяку. И не заёбывай меня, ладно? Всё нормально.
— Ладно.
Старый добрый Ли. Рыжий кивает:
— Я поехал. Мне ещё за матерью.
Он ловит взглядом еле заметный ответный кивок. Спускается по ступенькам беседки, идёт в сторону дома, похожего на их с Пейджи дом, только без розовых кустов и перекошенного почтового ящика.
Ли смотрит ещё недолго, но, наконец, отводит глаза. Запускает жестяное ушко в небольшую урну у ступенек беседки одним прицельным броском — оно ударяется о стенку и звякает о дно.
Рыжий не оборачивается. Он тоже чувствует себя, как дерьмо.
Последние три дня проходят почти так же, как проходили последние три года их с Пейджи жизни.
Всё почти возвращается на круги своя. Всё почти становится на место, словно заедающий последние шесть месяцев паз неожиданно снова начал работать по-старому, как раньше. Словно никто не решал, что жизнь Рыжего плохо лежит, словно никто не пытался спустить его мир в парашу.
Теперь всё снова в порядке.
Так говорит себе Рыжий, наливая утренний чай и буравя взглядом старую кухонную столешницу, — столешница в тысяче мелких ножевых, — и обхватывая руками горячую чашку, и не думая (не думая, не думая), кто любил пить из этой чашки, несмотря на мелкий скол около ручки.
Жизнь Рыжего из ребуса превращается в простейшее уравнение без неизвестных, стоило только убрать один лишний элемент. Из-за одного лишнего элемента, как оказалось, иногда разрушаются целые алгоритмы.
Последние три дня в башке пусто.
Рыжий воспринимает это как облегчение — когда Хэ Тянь съёбнул из его дома, из его двора, съёбнул в такси и укатил в аэропорт, Рыжий вошёл в ванную, опёрся руками о раковину и тупо втыкал на своё отражение в небольшом зеркале, пока его не начало колотить. Пришлось снять мокрую одежду — толстовка камнем ухнула в пустой таз. Он встал под душ и снова втыкал (но уже в стену) пустым взглядом, пытаясь вычленить из фантомной боли в груди фантомное ощущение радости.
Грудина болела так, словно во время боя он упал на землю, а кто-то подошёл и с широкого маха саданул ботинком ему в солнышко. В последний раз так больно было после пидоров-Гао, которые отпиздили его до кровавой юшки — но тогда это было иначе. Рожей об асфальт. Ногами по затылку.