Бунцоль молчал. Он и сам понимал, что его протест, его самые убедительные доводы никто рассматривать не будет. Свершилось то, что и должно было свершиться. Но победу Грубера можно было бы обставить более пристойно, и не так грубо. Судья на ринге, конечно, поторопился…
В раздевалку без стука вошел со свертком в руке француз Пиляс и с ним высокий светловолосый финн Тойво, проигравший французу в четвертьфинале. Финн говорил по-русски:
— Ты победил. Все мы говорит, что ты есть победил! Удар был хорош, в самый яблочка. Чистый! — финн положил ладонь на плечо Миклашевскому. — А рефери человека плохо. Он нет спортсмен, он есть политика. Бокс здесь нет, а есть одна политика! Это очень плохая игра. Ты меня понимал?
Француз развернул сверток и вручил Игорю большую бутылку красного французского вина. Финн, хлопая Миклашевского по спине, говорил и улыбался:
— Не надо плохо думать. Мы есть боксер профессионал, политик у нас нет. Мы есть все друзья!..
— Надеюсь, мы останемся друзьями, — сказал по-немецки Пиляс, пожимая руку Игорю. — Если не откажетесь, то предлагаю в Париже устроить матч-реванш.
— А мы с тобой в Хельсинки, — вставил словоохотливый Тойво. — Будет много-много зрители и много денег. Бокс у нас очень любят!
Миклашевский положил руки им на плечи, обнял и сдвинул дружески головы, прижав к своей:
— Спасибо, друзья!.. Спасибо!..
3
А ночью была бомбежка. Рев сирен воздушной тревоги поднял Миклашевского с постели. В номере гостиницы он был один. Бунцоль ушел сразу же, едва они вернулись из театра. У тренера в Лейпциге много друзей и знакомых. Игорь отдал ему бутылку вина, подаренную французом. Карл был растроган. Он вручил Игорю проездные документы, и они договорились, что утром Миклашевский сам отправится поездом в Берлин, где его ждет родственник (пришла правительственная телеграмма от Зоненберга-Тобольского, в которой тот поздравлял племянника с победой и приглашал в гости), а Бунцоль дня три проведет здесь, в Лейпциге, и потом заедет за ним.
Не зажигая света, Игорь привычно быстро оделся и спустился вниз. На улице была паника. Толпы людей — стариков, женщин, детей, — полусонных, растерянных, с чемоданами, сумками, узлами спешили в ближайшие убежища. Плач грудных младенцев, причитания старух, тревожные возгласы женщин, мужская ругань, лай собак сливались и тонули в неистовом реве сирен… Сигнал тревоги запоздал, налет уже начался…
Миклашевский прислонился спиною к кирпичной стене здания, уступая дорогу перепуганным жителям, посмотрел вверх, в иссиня-темное небо, по которому уже рыскали желтые лучи прожекторов. Оттуда, с неба, доносился гул моторов. Игорь определил: не наши, союзники. Торопливо забухали зенитные пушки, захлебываясь, били длинными очередями тяжелые пулеметы. С надрывным воем неслись к земле фугасные бомбы. Земля под ногами и кирпичная стена дома вздрагивали от взрывов. «Пятисотки и тысячекилограммовые», — привычно определил Миклашевский, и ему стало вдруг легко и радостно, как будто и не было никакого тяжелого боя на ринге. Он вдыхал холодный ночной воздух и улыбался. Словно градины, падали на асфальт осколки от разрывавшихся в небе зенитных снарядов. В двух местах, неподалеку от гостиницы, вспыхнули пожары, и языки пламени освещали улицу. Он видел, как на той стороне улицы бомба пронзила пятиэтажный дом, и земля глухо вздрогнула от тяжелого взрыва. Массивный дом, озаренный на миг изнутри, начал распадаться и рушиться, обваливаться.