Ее ждет после смерти воздаяние за все зло, причиненное ею.
Этот находившийся близ Рима лес рос среди гористой местности. В глубине его густой чащи имелся скалистый обрыв, поросший плющом и кактусом, лепившимися в расщелинах камней.
На дне обрыва, вытекая из темного глубокого грота, по острому каменистому дну струился быстрый поток.
Это было ужасное место казни, выбранное Тарквинием и его жестокой супругой для приговоренных ими людей предпочтительно пред Тарпейской скалой, потому что длинный путь в лес утомлял осужденных и терзал предсмертным страхом дольше, чем близкая Тарпея.
Свергнутый со скалы осужденный не разбивался сразу, но был увлекаем далеко быстрым потоком по острым камням, пока его не уносило в озеро, где он погибал, избитый, исцарапанный, искалеченный.
Там много погибло несчастных жертв тирании Тарквиния Гордого.
Недалеко оттуда был тот Ферентинский источник, где погиб Турн, отец Эмилия.
В народе ходило поверье, будто в полночь души казненных в виде густого белого болотного тумана взлетают над оврагом, схватившись за руки, кружатся хороводом, тянутся цепью, вереницей по воздуху, проклинают своих мучителей и сулят Риму еще худшие беды.
Они поют, пляшут вокруг огромных камней, торчащих из болота, и толстых столетних дубов на его берегу, но невесела эта песня и пляска безжизненных теней. Тоска по безвременно прекращенной жизни выражается в их звуках и движениях.
Они тянутся, плывут вдоль засосавшей их тела трясиной топи, плачут, завывают похоронные тристы, произносят с выкликанием имена тех, кто скоро погибнет.
Этот лес, вначале охоты казавшийся Туллии приятным, навел на нее мало-помалу тоску, а потом и ужас.
Ей приснился страшный сон, когда она спала после обеда.
Повинуясь капризам своей ненормальной фантазии, она уехала бы в Рим, но Тарквиний воспротивился этому. Пропировав целый день, раскисший, полупьяный, он не бил никакой дичи, не гонялся за зверьем, предоставив все охотничьи подвиги своим сыновьям с их товарищами и делая лишь возлияния Бахусу с молитвой за успехи этой молодежи.
Туллия, не одолев его упрямства, решила уехать завтра на рассвете домой без него.
В грустном и вместе с тем злобном настроении легла она за ужин на греческую кушетку, поставленную изголовьем к столу так, чтобы удобно было принимать пищу полулежа.
И блюда ей казались невкусными, и болтовня собеседников скучной. Ее думы витали в далеком прошлом, которое она была не в силах забыть, витали среди образов, которые она была не в силах отогнать.
То Арунс, то Турн вставали перед нею из могил, и она не имела сил думать о чем-нибудь другом, не могла затуманить эти ужасные призраки образами более приятных сцен своего торжества, удачи, победы, потому что это все далось ей слишком кровавой ценой.