Голодный Иргиз опасливо косился на мутную воду, повизгивал, порывался бежать следом за монахом в надежде хоть чем-то поживиться около чужого жилья. К реке с попутным ветром долетали запахи стойла, дыма и гнили из недалекого оврага, превращенного жителями крепости в свалку.
Илейка видел, как отец Киприан вступил в открытую калитку и о чем-то говорил с караульным, потом солдат впустил его в крепость.
«Стало быть, все обошлось без допроса, – порадовался Илейка. – Кабы хотел схватить, так калитку открытой не оставил бы». Ждал терпеливо, несколько раз веслом выпихивал на стремнину из заводи плавучий мусор. Иргиз затеял перебранку с бродячей собакой, которая приблизилась было к берегу.
– Не шуми, Иргиз, тише. Вдруг набредет лихой человек, лодку захочет отнять. Как нам тогда плыть? А то скрутит мне руки, коль веслом не отобьюсь. Тогда не выдай, подсоби.
Время тянулось нестерпимо долго. Солнце опустилось на срез обрыва, и тень накрыла лодку, часть реки и медленно подбирала под себя ширь Тобола, бесшумно подкрадывалась к ярко-розовому восточному берегу. Илейка перевел взгляд со степного правобережья на Усть-Уйскую крепость – на башне около пушки поменялся караул. Солдат в треуголке высунул голову в бойницу и внимательно посмотрел на лодку у обрыва и на Илейку с собакой, успокоился, пропал.
– А отца Киприана все нет, – с долей беспокойства проговорил Илейка, обращаясь к единственному живому существу рядом – Иргизу. – Пора бы ему и прийти. Как в ночь поплывем по такой бешеной реке?
По стремнине, ворочаясь и вскидывая вверх то одну, то другую ветку, проплывало как раз кривое дерево. Илейка встал, не решаясь сразу что-то предпринять.
– Не приключилась ли беда с ним? – на всякий случай привязал Иргиза веревкой к скамье. Пес заметался, начал грызть крепкую пеньку, но Илейка строго прикрикнул:
– Сиди, Иргиз, сиди! Тихо же! Солдат всех взбаламутишь, набегут скопом. А ну как не по своей воле задержался отец Киприан? Что же мне теперь делать? – Снова сел на кормовую доску, уставился на открытые ворота – не видно монаха! Вскочил на ноги, ругнул себя от всего сердца: – Будто и в самом деле дитя малое, неразумное! Осталось подгузник постелить да слюни распустить с губы на рубаху. Надобно узнать обо всем, пока не стемнело вовсе. До сей поры был я у взрослых побродимов на руках, как за каменной стеной жил. Теперь вот, Иргиз, один остался как перст. Пойду спросить об отце Киприане, – подхватил длинный посох, сунул нож за гашник[11], запахнул кафтан потуже. У ног заскулил пес, но Илейка погрозил ему посохом, и пес утих, следил молча за молодым хозяином, пока тот взбирался по крутой тропке.