Едва россияне пробились сквозь эту невообразимую разноголосую массу народа, как неподалеку увидели группу из семи человек, оборванных, босых, в нелепом одеянии. На головах у дервишей – а это были именно они – остроконечные вышитые колпаки из шерстяной материи, а халаты, несмотря на зимнее время, почему-то были с короткими, до локтей, рукавами. У каждого дервиша – пустая котомка для сбора подаяний, у пояса болтались пустые высушенные тыквы. В руках гладко отполированный пальцами посох с мелкими звенящими колокольчиками. Дервиши шли вереницей и звенели посохами, будто караван верблюдов по пескам пустыни. Базарная толпа, заслышав этот звон, почтительно расступалась перед нищими, торопливо одаривала их кто чем, и те принимали подарки молча, как должное.
Россияне пропустили дервишей, прошли мимо своих лавок со стражей у дверей и вновь, только с обратной стороны, вышли к своему дому.
Их встретил Родион Михайлов. Его карие глаза горели огнем радостного возбуждения. От подавленности и тоски, которая утром еще гнула могучего Родиона, не осталось и следа. Все его огромное тело двигалось, непомерная сила искала выхода, руки комкали синюю суконную мурмолку.
Возбужденными вышли на порог и остальные россияне.
– Что случилось? – встревожился Рукавкин. После того как увидели стражу у ворот Губернаторовых посланцев, вряд ли какое действие хивинцев было бы в удивление. Данилу поразило другое: явная опасность не сломила Родиона, а, наоборот, породила в нем дух сопротивления, готовность постоять за свое достоинство.
– Одолели черти святое место! – волнуясь, заговорил Родион. – Им мало того, что наши лавки опечатали! Удумали скопом влезть в дом, проверить, не утаили ли мы там от таможенного досмотра каких ценных для хана и казны товаров! Вот я с казаками и с помощниками нашими, вооружась чем ни попадя, держал добрый час хивинскую осаду, вас дожидаясь. Один уж дюже нетерпеливым оказался, сабелькой у моих усов надумал махать. Пришлось поднять его над головой, сбежавшейся толпе на показ, да и кинуть под ноги прочим.
– Убил? – ужаснулся Данила.
– Да нет, – усмехнулся Родион, – я легонько кинул, шагов на пять. Жив встал, только малость припылился. Подумал я, что надо нам твердость духа своего показать сразу, иначе заклюют, как худых куренков. Чтоб равными почитали. Тогда не будем сидеть в чужом курятнике на нижней жердочке, извечно в дерьме верхних!
Рукавкин с облегчением выдохнул, поднял на Михайлова восхищенные глаза: с таким товарищем не страшно любую беду встретить, не сдаст чужому напору. Понял, что Родион относится к тем людям, которые гораздо увереннее чувствуют себя перед лицом реальной опасности, нежели в ожидании ее прихода.