— А ну-ка, Панте, сходи. Куда их вдруг… бес потянул, — сердито повелел сыну Иван Васильевич.
— Сами придут. Не навек вышли, — не оторвался от работы Пантелеймон, и по голосу его можно было понять: злится.
— Сходи, — веско повторил Иван Васильевич. Пантелеймон тут же бросил вязание и заспешил к двери. Но навстречу ему уже шла Ульяна. Федор с радостью увидел на ее плечах черную шаль в пышных красных цветах, его подарок.
— Вот они сами, — буркнул Панте, снова садясь за работу.
За Ульяной вошла и мать, недобрыми глазами смерила дочь, незваных гостей.
— Там у нас в сенях… оленья туша… Ваша, что ли? — спросила Дарья.
— Мы принесли, — поднялся Федор, — вам, Дарья Трофимовна.
Затем взял у матери сверток с подарками и положил на стол.
— Вот, Дарья Трофимовна, я же говорил… что приеду свататься еще до Великого поста. Вот и приехали. И батя, и матушка — как и обещал. Снова бью вам челом и прошу выдать за меня Ульяну. А тот олень и эти вот шкурки — вам в подарок. От всего сердца. Не обессудьте, не откажите принять.
Федор развернул сверток. Он брал каждую шкурку, встряхивал ее на свету, на вытянутых руках и бережно укладывал прямо на стол.
— Сам для вас старался…
Дарья подарки даже взглядом не удостоила.
— Я же сказала тебе, Федор: если по такому делу — не ходи к нам, ни к чему это. Наша Ульяна…
Но Дарью резко перебил Иван Васильевич: — Стой, Дарья! Хватит. Нечего перед хорошими людьми выставляться. Не все же от нас, стариков, зависит. Пора и молодых спросить. — Он повернулся к Ульяне. — Что сама-то скажешь, дочка?
Ульяна сидела чуть живая. Вот она вздрогнула, вспыхнула кумачом, потом уткнулась в плечо отцу:
— Согласная я, батя, согласная.
— Ну вот, Дарья. Слышишь, что дочь говорит? — строго и печально обратился Иван Васильевич к жене.
Ульяна птицей вспорхнула от отца к матери, обняла ее, прижалась к материнской щеке:
— Маменька, родненькая… не серчай, маменька, отпусти меня. Я давно Федю люблю, давно, не могу без него, засохну…
Дарья захлюпала носом, сама обняла Ульяну:
— Ах ты, сердечушко мое ненаглядное… Этак далеко хочешь уехать да отца с матерью оставить, — запричитала она.
— Маменька, да не в Питер же… Изъядор — свой край, не дальний свет… — Ульяна объясняла матери, плакала и смеялась одновременно, понимая, что та уже сдалась.
Дарья перестала плакать, вновь посуровела лицом. Передником вытерла глаза Ульяны, затем осушила свои слезы. И — широко перекрестилась:
— Тогда… Благослови Христос.
Затем, держа дочь за руку, вывела ее от печки, поставила перед отцом. Иван Васильевич встал:
— Жалко дочку, гости дорогие, ой как жалко отрывать от себя. Сами видите, какую красавицу вырастили… Но не худые люди и сватают. За хорошего человека почему не отдать? Не на каторгу ведь… Коли любят друг дружку, пускай радуются, да счастья вам, дети, на всю жизнь…