— Бред, — удивленно произнес граф. — Я даже не знал, что на нее было совершено покушение.
— А вот свидетели утверждают обратное, — судя по интонации, дознаватель расплылся в довольной улыбке, уличив подозреваемого в обмане.
— Свидетели? — Филипп с трудом удержался, чтобы не вскочить и не забегать по камере, схватившись руками за голову. Останавливал тот факт, что для этого необходимо как минимум обуться. Ну и присутствие дознавателя. — Я не понимаю.
— Стрелок утверждает, что действовал с вашего ведома и полного одобрения. Да и наниматель его говорит то же самое.
— Но этого не может быть, — граф с трудом сдержал стон. Кто-то топил его, и топил основательно. — Поговорите с мастером Лоренсом, с моим дворецким хотя бы. У меня и в мыслях не было…
— Не беспокойтесь, мы непременно поговорим и с ними, и с дражайшей Иветт, в чьем доме вы были приняты, и с баронессой фон Риспаньи. Собственно, с вами мы тоже еще поговорим, — последняя фраза прозвучала многообещающе. Причем обещания эти не сулили графу ничего хорошего. Дознаватель же собрал свои вещи и покинул камеру.
Филипп дал волю эмоциям и застонал. Судя по всему, это конец. И не важно, что он ничего не делал. Кто-то умудрился провернуть шикарную интригу по его устранению. Покушение на жизнь правителя всегда каралось одинаково — смертью. Причем смертью не самой приятной. Пусть в последнее покушение было лет триста назад, а казнили убийцу и того раньше, колесования никто не отменял. А когда заговорит Иветт, от смерти его не спасет уже ничего. В том же, что блондинка будет говорить, Филипп уже не сомневался. Как бы умна ни была эта женщина, она расскажет все хотя бы для того, чтобы выторговать себе менее мучительную смерть.
Прошло больше двух недель со дня покушения, когда в кабинет к ее величеству вошел главный тюремный надзиратель. Невысокого роста, с большой лысиной и круглым животиком, мужчина производил впечатление торговца-бакалейщика средней руки, что не мешало ему исправно выполнять свои функции. Все добродушие и улыбчивость мгновенно сходили с его лица, стоило открыться перед ним двери первого тюремного яруса. Этот человек прекрасно умел отделять работу от личной жизни, и даже его соседи не догадывались, какой пост в министерстве он занимает. Одни считали, что мастер Рокус главный писец, другие что секретарь помощника секретаря, третьи, что он сам — помощник секретаря. Жена его лишь улыбалась на эти догадки, а детям и вовсе о месте работы отца было известно только его местонахождение, чтобы они могли с гордостью говорить друзьям: «Мой папа работает в самом министерстве».