– А теперь мы и тебя приглашаем! – заявили они, потянув Тиру в свой кружок. – Ты одна из нас! Наша иностранная сестра!
Под их взглядами Тира чувствовала, как срастается ее раздробленная душа иностранки на родной земле и ребенка, который никуда не уезжал.
Верные своему слову, они обращались с ней как с родной, будто Тира всегда была частью их клана, занимая девушку в разных беседах, а сами сновали вокруг, проворно готовя традиционный деревенский пир – простую крестьянскую пищу, по их словам – чтобы отметить ее возвращение к кхмерским корням.
– М’рам! М’реа! М’рас! – Они по очереди протягивали Тире съедобные листья, цветы и бутоны, буйно росшие на их земле, называя их нараспев на случай, если Тира запамятовала, а потом бросали в горшки, в которых что-то тушилось на глиняных жаровнях под открытым небом. Тира достала из сумки свой дневник, который повсюду носила с собой, спросила, можно ли записать их имена, и когда все хором согласились, начала писать, чувствуя себя удивительно свободно, будто это совершенно обычная вещь вести записи в такой компании.
– Ромдаенг… Ромдуол… Кджол Родек…
В именах слышались ритм и музыка, соединявшие привычную пряность с редким горным цветком, а цветок с августовским ветром, в котором слышался смех ребенка. Однажды, сказала себе Тира, у нее будет такая же большая и шумная семья и гостеприимный дом. Она смотрела на ряд твердых круглых тиковых колонн, поддерживающих крышу, и ей казалось, что сам дом растет из земли несокрушимым монолитом, который в годы войны и разрухи охраняли деревья, духи и здешние призраки.
– Ого, вы выкопали пруд с прошлого раза!
Услышав возглас Нарунна, Тира обернулась. Молодой врач указывал на поле цветущих лотосов в углу участка. Рави, старшая из внучек Яйи, объяснила:
– Да, чтобы дать нашей земле дыхание воды – дангхерм тик.
Тира мысленно повторила ее слова, записывая, чтобы не забыть. Пока она писала, один из внуков Яйи объяснял другому, что эти ее каракули – сас сар, то, что она переняла у «белой расы». Другой согласился:
– Да, белые постоянно читают и пишут. Все норовят записать, не как мы. Мы не знаем нашей собственной истории.
Муж Рави, лазальщик по пальмам, возразил:
– Да нет, еще как знаем, но лучше бы не знали. Мы предпочитаем забыть свою историю.
Вмешался его кузен:
– Мин бомплич кае бомпланх – то, чего мы не можем забыть, они разрушат. – Чуть измененная поговорка времен режима красных кхмеров. – В нас говорит самосохранение, вот и все. Мы как прахок – прогнили до костей, но готовы к худшему.
Раздался взрыв смеха, и какой-то шумный ребенок протянул Тире банку вонючей рыбной пасты, основной приправы в кхмерской кухне, и, тыча пальцем в Нарунна, посоветовал: