— Тогда они сами должны умереть! — не принимая возражений, распорядился Чингисхан. — Ты обещал мне.
— Я обещал попробовать, мой повелитель, — растерянно пробормотал Ахмат. — Мне не доводилось раньше заниматься такими превращениями...
— Я бы хотел узнать об этом, будучи ещё живым, — не дав договорить оракулу и не сводя с него глаз, вымолвил монгол. — Если ты не хочешь, чтобы мы вместе переступили земную черту.
За два месяца перед смертью обычно тёмное, точно выжженное солнцем лицо властителя вдруг стало светлеть, приобретая молочно-глиняный оттенок, и на этом фоне неожиданно ярко проявились тёмно-зелёные рысьи глаза хана. Лейла первой обратила на них внимание.
— Я всегда думала, что они у тебя чёрные как ночь, а они тёмно-зелёные, как подгоревший на огне листок розы, — удивилась она.
С ним вдруг случилось то, о чём он и помыслить не мог: великий хан влюбился, прилепившись всем сердцем к юной пленнице, оценил красоту её смуглого тела и тонкую понимающую душу. Она легко прочитывала каждый жест и взгляд правителя, безропотно выполняла все его прихоти. Было решено на Совете идти войной против тангутов, и он повёз её с собой, объявив сестрой Ахмата, к которому частенько заглядывал послушать его пророчества. Чингисхан переменился и душой: стал мягче, терпимей к чужим рассуждениям, и глаза Лейлы, когда он уходил, всё чаще увлажнялись.
— Ты так влюбишься в него, — однажды заметил Ахмат.
— Я уже люблю его, — помолчав, ответила она.
— Давно?
Она кивнула.
— Вот уж чего никогда не смог бы предвидеть, так это то, что бухарская принцесса влюбится в убийцу своего отца, сестёр, братьев, тирана, погубившего весь её народ, — без тени усмешки проговорил оракул.
— Ты осуждаешь меня?
— Как я могу осуждать солнце или воду, которые своей безумной силой способны не только рождать живое, но и убивать, и уж тем более негодовать против тех, кто избирает их своими богами. Я сказал лишь о том, что, провидя далёкое, не смыслю в близком. Постигая космос, блуждаю в собственном сердце как в потёмках...
Ахмат сел на войлочную кошму, прислушиваясь к завываниям снежного ветра в степи. В юрте было тепло. Корни мелких кустарников горели долго, поддерживая постоянный жар, но из-за того, что в эти метельные месяцы нельзя было выйти и прокатиться на лошади по степи, Лейла впадала в уныние. Звездочёт же, слегка раскачиваясь, мог часами сидеть на кошме с застывшим лицом, что означало: душа его покинула тело, и неизвестно, в каких временах и где блуждает. Так могло продолжаться по пять-шесть часов. Когда она возвращалась, предсказатель валился на кошму и спал как убитый.