— Ты как думаешь, Рина следит за Ариком? — спросила она Лялю, когда они в воскресенье возились на дачной кухне.
Ляля задумчиво помешала щи.
— А ты бы за Ленькой следила?
— Ты с ума сошла!
— А Рина почему должна?
Татьяна замялась.
— Она — другая, — подсказала Ляля.
Татьяна кивнула.
— Счастливая ты, Танька, — вдруг сказала Ляля. — Самая счастливая из нас.
Татьяна вздрогнула. Счастливой она себя не ощущала. Вернее, так: не привыкла думать о себе как о счастливой.
— У тебя и Ленька, и Катька, — продолжала Ляля. — Ты не все понимаешь. Бывает же, что у человека чего-то нет, вот он и цепляется за то, что есть, делает вид, что все в порядке, — и кивнула на сковородку с котлетами.
Татьяна подхватила сковородку, Ляля взяла кастрюлю, и они пошли к беседке.
Вот они идут по дорожке. Несут щи и котлеты. Вот огибают кусты барбариса. Вот подходят к беседке. Татьяна видит: Рина подсаживается к Арику, он берет ее за бедро и мнет, как будто месит тесто. Ляля ставит на стол кастрюлю, протягивает руку за Мишиной тарелкой, Миша наклоняется и целует ее запястье. Витенька кладет руку на плечо Аллы, заглядывает ей в глаза, Алла улыбается кончиками губ и просит передать хлеб. Леонид тянет Татьяну к себе, усаживает рядом, наклоняется, щекочет шею ресницами, шепчет что-то смешное. Кто другой? Кто такой же, как ты?
Он любил случайные дома. Очень любил. Больше своего. Нет, свой дом он тоже любил. Любил, потому что гордился. Гордился югославским унитазом, финской мойкой, холодильником «Розенлев» красного цвета — а что? Ну, красного, и ничего, глаз не режет, особенно если знать, сколько валютных чеков стоило это великолепие, похожее на пасть хищного зверя. Он гордился спальней из карельской березы и немецкими фотообоями, только входящими в моду. Кусок стены в гостиной был превращен в кусочек райской жизни — полпальмы, химической синевы волна, песчаный пляж, напоминающий рассыпанное пшено, полосатый шезлонг, в шезлонге — голая девушка. Девушка держит в руке высокий стакан с тонкой соломинкой и разноцветным бумажным зонтиком. Кр-р-расота! Через год обои слегка полиняли, пальма пожухла, девушка приобрела зеленовато-мертвенный оттенок, но сути это не меняло. Обои стоили бешеных денег. Отдельно он гордился магнитофоном «Шарп», зачем-то купленным Аркашеньке перед поступлением в школу — «на вырост!». Аркашенька магнитофон, разумеется, не слушал. Во время приема больших гостей его выносили в гостиную и плясали под Аркашу Северного или Вилли Токарева. Особенно он гордился Риной в кримплене, сидящей во главе стола. Рина была большой специалист по части семейного уюта. Под каждым кустом могла устроить и стол и дом. В квартире у нее все сверкало, каждая чашка — на своем месте, к ужину — куриные котлетки с цветной капустой. От цветной капусты сводило скулы, но гордиться это не мешало. Рине были куплены серьги — в центре крупный изумруд, а вокруг россыпь мелких бриллиантов. Серьги хранились в сейфе у него на работе и приносились домой в случаях крайней необходимости вроде банкета с нужными людьми. Рина была не только незаменимой женой и чудной хозяйкой. Она была соратницей. Бутылку водки и кусочек севрюжки всегда держала наготове. Мало ли, кого он приведет в дом. Всем этим он очень гордился. Все это он очень любил. Но случайные дома любил больше.