Но он не был один: в доме постоянно находились родственники, бывшие ученики или коллеги. Как это принято на Юге, все несли еду, и в конце недели мать умоляла дочерей забрать часть домой, потому что в холодильнике не оставалось места.
Но продлилось это недолго. Отец постепенно терял речь. Последние месяцы жизни он дышал через кислородную маску и мучился от приступов кашля – атрофированные мышцы не могли вытолкнуть мокроту из легких. Хоуп помнила, как приходилось стучать его по спине, чтобы он откашлялся и не задохнулся. Отец страшно исхудал, и Хоуп очень боялась что-нибудь ему сломать, а он, прокашлявшись и отплевавшись, судорожно втягивал воздух, бледнел, как мука.
Время перед самым его уходом до сих пор вспоминалось ей как сплошной горячечный бред. Наняли профессиональных сиделок – сперва на полдня, потом на сутки. Отца кормили жидкой пищей через соломинку – он так ослаб, что на полстакана уходил почти час. Отказывал один орган за другим, началось недержание.
Хоуп приезжала каждый день. Говорить отцу было трудно, поэтому разговор вела в основном она: рассказывала о сыне и дочери, о ссорах с Джошем, которого сосед видел в отеле с местной риелторшей, подтвердила, что муж покаялся в очередной интрижке, но любовницу не бросил, и она, Хоуп, не знает, как быть.
Наконец в один из дней, когда отец еще был в ясном сознании, шесть лет спустя после отъезда из Сансет-Бич, Хоуп рассказала о Тру. Отец не сводил с нее глаз, и когда Хоуп дошла до эпизода, как разрыдалась перед ним на веранде, пододвинул к ней руку впервые за много недель. Хоуп схватила отца за руку.
Он выдыхал – долго и с усилием, и откуда-то из горла донеслись звуки, походившие больше на бульканье. Однако Хоуп, хорошо знавшая отца, разобрала:
– А ты уверена, что уже поздно?
Через шесть дней отец умер.
На похороны собрались сотни людей. После кладбища все пришли на поминки, а когда к вечеру скорбящие разошлись, в доме стало тихо, будто и он умер вместе с хозяином. Хоуп, конечно, знала, что люди по-разному реагируют на стресс, но то, как повела себя мать, ее шокировало. Миссис Андерсон то и дело разражалась истерическими слезами. Она начала пить, перестала мыться и следить за собой. По всему дому валялась заношенная одежда, на полках скопился толстый слой пыли, на кухне громоздились грязные тарелки – посуду мыла Хоуп в свои приезды. Продукты в холодильнике портились, телевизор орал не переставая. Дальше мать начала жаловаться на всевозможные проблемы: светобоязнь, боль в суставах, рези в желудке и трудности с глотанием. Она стала дерганой, суетливой, не заканчивала фразы или же удалялась в свою комнату с опущенными шторами и закрывалась на ключ. Тишина за дверью казалась страшнее любых истерик.