Глава 1. Когда знаешь прикуп…
Август 1914 года выдался жарким. Даже здесь, в каменном здании самого лучшего ресторана Инстербурга[45], ощущалось движение тёплого воздуха. Стас, Всеволод и Вернер, чашку за чашкой уничтожая кофе, впервые за несколько дней наслаждались бездельем.
Война с Германией началась, как и было предписано свыше, 19 июля 1914 года. И не помогла секретная шифрограмма, отправленная главе боснийской полиции, о том, что «Млада Босна» готовит покушение на эрцгерцога Франца Фердинанда. Гаврило Принцип и ещё восемь человек были арестованы. Правда, эрцгерцогу это мало помогло — когда он выходил из ратуши после произнесения речи, неустановленный террорист с расстояния сто метров влепил Францу Фердинанду в лоб из маузера, после чего скрылся в подъезде. Полиция и жандармерия перетряхнули все квартиры, но стрелок как сквозь землю провалился.
Ладно, хоть Софи уцелела. В прошлой истории, насколько помнилось Стасу, Принцип убил её выстрелом в живот. Дня три спустя кто-то из бывших коллег по старой дружбе шепнул Исаеву, что за покушением стоит глава сербской разведки Драгутин Дмитриевич.
Стас, плюнув на все условности, встретился со старцем Григорием. Сколь на чёрте не ехать, всё пешком не идти. Ради предотвращения грядущей мясорубки опер и с рогатым бы не погнушался беседой, буде у него такая возможность. Против ожидания, Распутин оказался не бесноватым истериком, а серьёзным основательным мужиком. Вроде, и время вечернее, и венценосная семья давно удалилась в свои покои, а от него ничем спиртным не пахло.
Это позже заказные писаки пройдутся своим борзым пером — о его непомерном распутстве, пьяных оргиях и пагубном влиянии на царскую семью. Уж что-что, а качественно облить помоями у нас умеют. Да, собственно, его и при жизни «просвещённая общественность» не шибко-то жаловала. Усердно поливая грязью Гришку Распутина, заодно прикрывали грешки неких высокопоставленных особ, чтобы, упаси Боже, не всплыли на белый свет.
Всю свою подноготную Стас ему, конечно, «светить» не стал, но прогноз изложил вплоть до революции и последующего за ней отречения. На протяжении всего рассказа тот молчал, неотрывно глядя на опера своими светлыми пронзительными глазами. Потом тяжко вздохнул, глядя на посетителя, как на блаженного.