— Не знаю, принцесса, — протянул позади нас Беккет, — по-моему, светящиеся глаза намекают.
Я отстранилась от поцелуя достаточно надолго, чтобы взглянуть на мужчин поверх плеча Шолто, позволив им увидеть, что и мои глаза засияли.
Они казались пораженными, но это не удержало Беккета от комментария:
— Люди не светятся, просто чтобы вы знали.
Я могла бы сказать ему что-нибудь колкое в ответ, но Шолто погладил меня по волосам и вновь поцеловал, и все остальное перестало иметь значение, кроме необходимости подарить свое внимание мужчине в моих объятиях.
Мы спешно проходили мимо сидхов. Одни выглядели изумленными, другие… на ум приходит только «голодными». Все они провожали нас взглядом, у Неблагих не принято отворачиваться в такие моменты. На самом деле, среди всех фейри считается оскорблением, если кто-то старается выглядеть привлекательным и сексуальным, а ты не обращаешь на это внимание, так вот нас никто не оскорбил.
Мы с Шолто едва успели добраться до спальни, прежде чем начать срывать друг с друга одежду. Согласно культуре фейри, мы могли бы раздеться перед стражами, и это было бы нормальным. Это у людей нагота — табу, Благой и Неблагой двор придерживается мнения фейри в целом: обнаженный — значит просто без одежды, это ни хорошо, ни плохо.
Я отбросила пиджак Купера в сторону, чтобы не помять его и не испачкать. Мысли я трезво, вернула бы его ему до того, как мы отправились в спальню, но я ни о чем думать не могла. Лишь руки, губы, тяжесть тела Шолто надо мной, вжимающего меня в кровать. Не время размышлять, время почувствовать его гладкую кожу кончиками своих пальцев, мускулы под моими ладонями. Шолто с нетерпением стянул мой топ через голову, открывая своему взгляду грудь в кружевном лифчике, что я выбрала для него.
— Твоя грудь и прежде была прекрасна, а теперь она поразительна, — произнес он тихим голосом, почти с придыханием, так люди говорят в музее перед произведением искусства.
— Надеюсь, она не останется такой большой, — сказала я, опустив взгляд на такое возвышающееся добро сливочного цвета, какое не думала, что когда-нибудь увижу на своем теле.
Он покачал головой, и его светлые волосы заскользили по темной ткани одежды.
— Нет, Мередит, она красива, ты красива.
— Я просто не привыкла к такой большой. Прохожу мимо зеркала и вздрагиваю. Живота больше нет, а грудь так и осталась, — сказала я и рассмеялась.
Он поднял свой пристальный взгляд к моим глазам. Сияние его глаз сейчас ослабло до слабого свечения, словно догоревший к ночи костер с тлеющими в сердце очага дровами.