Теперь шестидюймовки ударили под ватерлинию. «Мару» накренился, но тонуть упрямо не желал.
– Что вы делаете? – Рожественский полуобернулся, только сейчас заметив, что один из связистов-«ямаловцев» пристроился в стороне, поднеся какую-то штуковину к самому остеклению рубки.
– Хроника, – ответил тот, стараясь говорить тише.
Но адмирал уже отвернулся, приказав командиру корабля:
– Прекратить. Только снаряды на эту лохань гробим. Мину ему… какова дистанция? Вижу уже ближе…
– Три с половиной!
– Так и бейте, как борт покажет.
Заминки не возникло – Игнациус предвидел подобный сценарий, кивнув минному офицеру. Приказ убежал переговорным устройством. Стреляли из подводных бортовых. Самодвижущейся не промазали.
Судно подкинуло нос вспучившимся столбом воды, и носом же стало неторопливо погружаться. Там что-то клокотало, пенилось, бурлило… матросы-прожектористы с упоением отслеживали агонию судна, удерживая в пятне света.
– Такая моська для нашего слона, – проговорил Игнациус, стараясь не вкладывать сомнительные интонации.
Однако Рожественский услышал:
– Полноте вам ёрничать. Начинается с незначительного, дай-то бог закончим «Микасой». И дух какой-никакой подняли у матросов. – И, несмотря на лёгкость этой маленькой победы, вспомнил о незадачливой одиночной пальбе с юта, вмиг впав в раздражительность: – Но это ж надо, мазать с полумили. Косорукие! Узнать, кто стрелял столь бездарно, и наказать! А в целом, по экипажу – чарку.
* * *
Время ночи подходило к остатку. За ночь отряд Рожественского сместился к северо-западу, став в двадцати милях от входа в бухту Провидения.
Потопленным вспомогательным крейсером оказался «Никко-Мару» водоизмещением в пять с половиной тысяч тонн. Пленные, не особо упрямясь – окоченевшие, из ледяной воды, подтвердили: «Да! Капитан (который погиб при ночном обстреле) говорил о ещё одном крейсере, нагнавшем их дозорный отряд». Который никто из команды в глаза («узкоглазые» – личное от переводчика) не видел. И подтвердили – что-то они слышали о каком-то судне, стоящем в бухте, но не более.
В общем, всё сходилось. Ждали утра, сменив вахты, дав покою головам и нервам, поумерив волнение и возбуждение короткого боя (честно уж – избиения… но поделом).
А иные офицеры даже жалели несчастных японцев…
Не знали господа-благородия про избиваемые броненосной толпой одиночные послецусимные русские корабли. Не знали. Не вякали бы…
Из подвахтенных на «Суворове» всё никак не мог угомониться лишь офицерский состав, задымив сигаретами кают-компанию, с разрешённым подобревшим Рожественским шампанским, подначивая друг друга с «великой победой», но всё одно излучая довольствие, обсуждая перспективы. И только самые прозорливые спрашивали себя; «как же это их с ледокола навели посреди ночи прямёхонько на цель?»