Но он на всю жизнь сохранил к ней уважение, как к женщине, давшей ему жизнь и не докучавшей ему излишней моралью и поучениями. Так они и жили вроде родные, но на самом деле далекие друг от друга люди, стараясь не задевать и не лезть в чужую в сущности жизнь. А потом она ушла туда, куда уходят все старики и он проводил ее в последний путь также, как и многих других старых людей, встречавшихся ему по жизни, без лишних слез и сожалений. Но сейчас ему вдруг стало жалко того себя, не знавшего других отношений и считавшего, что так и должно быть, и он покрепче прижался к этой что-то ласково говорящей чужой женщине и зашептал горячо, хороня свое прошлое:
-Ана, ана…
Тут женщина отодвинула его и внимательно с надеждой посмотрела ему в глаза. Непонятно, что она там надеялась увидеть, но в ответном взгляде он постарался выразить все то чувство одиночества, которое оказывается копилось в нем все эти долгие годы. Он и сам не подозревал, что тот старый черствый сухарь, которым он был, мог в глубине души сохранить что-то подобное. А женщина, улыбаясь сквозь слезы, опять прижала его к себе и зашептала что-то ласковое и успокаивающее, что-то такое, щемящее душу, что у него самого на глазах появились непривычные для него слезы. Как давно он оказывается не плакал, что в той, что в этой жизни. Он не засекал время, да и часов у него не было, но просидели они так долго. Она ему что-то рассказывала, а он внимательно слушал, стараясь про себя смоделировать звуки и даже целые слова.
Неизвестно сколько бы они еще так просидели, но он заметил, что женщина устала и, несмотря на слабые протесты, заставил ее залезть обратно в шалаш и прилечь на ложе. Там она, утомленная долгой беседой и держа его за руку, заснула. Воспользовавшись этим, он быстро собрался и пошел на охоту. Долго она не продлилась. Только дошел до ручья. Первое время его поражало обилие зверья и птиц. Непуганая дичь до последнего сидела на месте, не понимая, что пора бы срываться в бегство. Вот и сейчас пять рябчиков сидели на ветках развесистой березы, как мишени в тире и только когда третий из них свалился со стрелой в теле, оставшиеся в живых наконец сообразили, что их убивают и суматошно захлопав крыльями, скрылись в лесной чаще. Не откладывая дела в долгий ящик, он тут же грубо, не обращая внимания на мелкие перья и пух, ощипал их и распотрошил, оставив только сердце и печень. Подсолил изнутри и напихал вовнутрь найденные у ручья листья щавеля, дикий лук и стебли черемши. Туда же сложил отрезанные от тушки и тщательно ощипанные крылышки и ляжки птичек. Можно было бы еще поискать известные ему травы и корешки, но ему не хотелось надолго оставлять женщину одну. Тут же, на бережке, наковырял глины, не очень качественной, но ему не горшки лепить, а для задуманного и так сойдет и обмазал тушки толстым слоем. Получилось три немаленьких шара, рябчики были здоровенные. Все, можно и обратно к шалашу.