Меня спасли сразу несколько обстоятельств. Наверное, главное из них то, что увидел я их за мгновение до того, как они обнаружили меня. Ну и ряд второстепенных, хотя, возможно, и не менее важных. Они бежали, бежали изо всех сил, и потому не могли держать оружие на изготовку, что повышало мои шансы. К тому же я находился справа от них, а все они оказались правшами, и потому на то, чтобы развернуться в мою сторону, у них ушло больше времени, чем понадобилось бы, если бы я располагался от них слева.
Вначале я выстрелил в того перквизитора, который бежал последним. Не потому, что осознал — начинать необходимо именно с него, а лишь по той причине, что ствол оказался направленным именно на него.
Позже, рассказывая Гудрону все в подробностях, я то и дело видел его одобрительные кивки: тут все верно, и здесь все правильно, и потом ты сделал так, как и следовало.
— Тебе повезло трижды, — резюмировал он. — Ты увидел их первым и стрелять начал не раздумывая.
— А в чем заключается третье мое везение?
— Ты левша, а среди них таковых не оказалось.
Время как будто остановилось. Мне казались замедленными их движения, а еще больше — свои собственные.
Слава рассказывал, что течение времени всегда неизменно. Все дело в особенностях нашей долговременной памяти, и чем ярче событие, тем больше подробностей мы запоминаем. Оттого впоследствии нам кажется, что время растягивается как резина. В отличие, например, от целого дня рутины, когда и запомнить-то толком нечего, настолько все как всегда. Вероятно, он прав. Да и как может быть не прав человек, который посвятил изучению нашего мозга много лет? Но в тот момент для меня оно точно замедлилось, что бы там ни говорила наука.
Выстрел — и бежавшего позади остальных перквизитора, успевшего только хищно оскалиться, отбросило пулей на траву. Снова выстрел и снова в голову — тому, кто бежал в середине. Третий все же успел ко мне повернуться. И даже вскинуть винтовку. В его руках громыхнуло, но за доли секунды до этого в моих собственных дернулся ФН ФАЛ.
Всё. Я стоял на дрожащих ногах и смотрел, как его пальцы в предсмертной судороге царапают землю. Тогда-то и пришел страх. И понимание того, что могло произойти и чего мне удалось избежать каким-то чудом. Ведь это именно я мог лежать на траве. Например, как тот, в которого угодила моя первая пуля. В нелепой позе, с отлетевшим в сторону устрашающего вида оружием, которое выпустила мертвая уже рука.
Или так, как лежит второй. После моего выстрела его развернуло на месте, и на землю он упал какой-то бесформенной кучей. Или как тот, чья пуля едва меня не нашла. Он лежал на спине, с широко раскинутыми руками, и его поза удивительно походила на позу спящего человека. А на руку ему присела изумительной расцветки бабочка. Та самая, у которой на ярко-фиолетовых крылышках огненно-красные пятнышки меж белоснежных разводов. Почему-то именно эта мысль заставила меня содрогнуться: я лежу мертвый, а на моей руке сидит бабочка. Красивая такая бабочка — и мертвый я.