В глазах у мальчишки почему-то стояли слезы. Дойл взвесил на руке мешочек, определяя стоимость — похоже, кто-то не поскупился.
— И обещали дать столько же? — предположил он. Джил кивнул.
Дойл сглотнул. В сущности, это было просто и очень естественно. Как бы он ни был могущественен, он зависел от простого мальчишки — собственного слуги. И именно поэтому вместо какого-нибудь опытного человека Дойл взял долговязого и нелепого Джила — потому что тот был обязан ему всем.
— Милорд, — продолжил он уже смелее, — я попытался выяснить, кто это, но не смог. Меня остановили после пира, позвали в темноту. Это была женщина. Кажется, немного выше меня. И… — он замялся.
— И что?
— Какая-то леди — говорила по-благородному.
Некоторое время Дойл размышлял о недолговечности собственной жизни и жизни вообще, потом протянул кошель мальчишке. Тот отпрянул, словно золото в нем было ядовитым.
— Никогда, милорд. Не коснусь денег, которые… которыми вашу кровь купить хотели, — его глаза расширились от ужаса.
Дойл не убрал кошелька и все-таки сложил его в руку слуге.
— Не хочешь брать — раздай бедным, — и добавил: — от моего имени. Мне они уж точно не нужны. Не та сумма.
После этих слов Джил успокоился и спрятал кошель. Дойл снова опустился на кровать и уже собирался опять попробовать заснуть, но прежде, чем закрыть глаза, сказал в пустоту:
— Ты далеко не так бестолков, как кажешься.
Вполне вероятно, мальчишка что-то ответил, но Дойл этого уже не слышал, провалившись в сон. Однако утомленный разум не позволил ему насладиться блаженным покоем, и коварный бог Фио из старых легенд завладел им, насылая один за другим чудовищные кошмары. Дойлу снова снилась война — показавшиеся вечностью дни плена у короля Остеррада; искаженное яростью лицо Эйриха, проносящегося мимо него — в самую гущу врагов; десятки трупов под ногами; сломанный меч…
Под конец приснилась леди Харроу. Она вновь была обнажена, только волосы ее теперь были не отведены назад, а струились по нежным грудям до бедер, окутывая все тело сиянием солнца. Она стояла посреди спальни Дойла, гордая и величественная в своей наготе. Сам он лежал на постели — точно так же, как когда засыпал. Так же рядом лежал меч, который он сразу же, едва увидел, столкнул на пол. Так же на нем были только штаны и смятая рубаха. Склонив голову и позволив волосам еще ниже упасть, закрывая лицо и лаская живот, леди Харроу сделала короткий шаг вперед. Дойл хотел было подняться ей навстречу — но не сумел. Она улыбнулась кончиками губ, оперлась о кровать коленом, заставляя едва заметно смяться тонкую перину, и в этот момент оцепенение спало. Дойл рванулся вперед, здоровой рукой обхватывая ее за плечи и утягивая за собой. Впился губами в ее губы — они были солеными на вкус, как будто кровавыми, но ему было все равно. Усилие, оказавшееся таким незначительным во сне, и он навис над ней, ее волосы разметались по простыне, розовые губы раскрылись, и он снова прижался к ним, левой рукой скользя по ее тонкой, мягкой коже, касаясь тяжелой, налитой соком груди. Она тихо вздохнула, почти всхлипнула — и вдруг Дойл оказался отброшен в сторону и едва сумел удержаться за столбик кровати. Сила, отшвырнувшая его, била ключом из груди леди Харроу, но не причиняла ей боли. Она засмеялась — радостно, с наслаждением — раскинула руки и обратилась в птицу, которая взмыла под потолок, сделала круг по комнате и вырвалась в окно, а Дойл проснулся.