Услышав, что она идет за ним, Дойл заметил:
— Возможно, вам будет приятно услышать, что один из осужденных будет помилован.
— Кто именно?
— Это решит король.
Галерея была длинной и очень красивой в летнее время — через широкие арки виднелся королевский сад, пахло цветущими розами и травой. Сейчас же, несмотря на солнце, на улице было серо, грязно и скучно.
— У меня дома в это время трава еще зеленая, — произнесла леди Харроу, каким-то удивительным образом угадав мысли Дойла. — Здесь зима наступает быстрее.
— Скоро зарядят дожди, — согласился Дойл. — И, кто знает, может, пойдет снег.
— Казнь обязательно должна быть публичной?
Леди Харроу опустила глаза.
— Обязательно. То, что произошло, не должно повториться. Но… — Дойл осекся, а потом все-таки продолжил: — но вам не обязательно присутствовать и смотреть. Оставайтесь дома.
— Это… ваш приказ?
Дойл хмыкнул:
— Мой совет.
Она не сказала, последует ли ему, и дальше они снова шли в молчании. Галерея сделала еще один поворот — и они снова вышли к дверям тронного зала. Толпы придворных уже не было — только стража и несколько теней дежурили в просторном холле.
— Надеюсь, вы приехали не одна?
— Меня ждет служанка в карете.
Дойл был этому и рад, и нет — в глубине души он хотел услышать, что она одна и нуждается в сопровождении.
Оставшееся время до казни Дойл провел в безумной суете — нужно было слишком многое подготовить, проследить, чтобы эшафоты были возведены к сроку, чтобы все семеро осужденных получили возможность поговорить со священником — в качестве жеста милосердия Дойл согласился, чтобы это был не отец Рикон, — и сделать еще сотню мелких дел. Поэтому к тому моменту, когда пришло время следовать за Эйрихом на балкон, с которого открывался отличный вид на Рыночную площадь, Дойл уже готов был собственными руками заколоть всех семерых, чтобы только побыстрее закончить казнь.
Вокруг эшафота уже собралась огромная толпа — придворные смотрели в основном с балконов домов, а чернь бурлила внизу, надеясь оказаться как можно ближе и увидеть, как будут казнить милордов, во всех подробностях.
Выход Эйриха встречали радостным воем восторга. Дойл остался в тени. На казни он смотреть не любил — и, если бы мог, с удовольствием последовал бы собственному совету, данному леди Харроу. Но, разумеется, он не имел на это права — равно как и на то, чтобы, по примеру Эйриха отвести взгляд. Поддерживая свою репутацию, он был обязан не отрываясь смотреть за работой палачей — даже притом, что знал всю процедуру досконально.
Когда большие башенные часы пробили четыре раза, толпа, подобно воде, рассекаемой носом корабля, расступилась перед процессией из стражи, святых отцов и осужденных. В этот раз милорды предстали в одних рубахах, босые, с непокрытыми головами. Руки всех семерых были связаны за спиной. Чернь заревела, в осужденных полетели какие-то огрызки, очистки, комья грязи. Дойл увидел, как побелели пальцы Эйриха, лежавшие на рукояти меча. Будь они одни, Дойл сказал бы что-то о необходимости, но на балконе стояли невиновные члены совета, и Дойл промолчал.