Я выглянул на террасу и увидел шелковицу без ягод. Нет, эта была не наша, эта засыхала. На террасе валялись сухие листья, а вода в бассейне казалась стоячей, и на ее неподвижной поверхности цвела тина.
Повернувшись назад – и в это время заметив трещину в раздвижной двери, – я подошел к роялю. Его корпус, когда-то глянцевито-коричневый, теперь потускнел. Я притронулся к клавишам. Звук был резкий, металлический: инструмент совершенно расстроен.
Я отвел глаза от унылой комнаты и позвал Энн по имени.
Ответа не последовало. Я позвал еще раз, потом в той же тишине прошел через бар в общую комнату, вспоминая день – казалось, сто лет тому назад, – когда тем же путем шел по нашему земному дому в день моих похорон, прежде чем понял, что произошло.
Общая комната была в столь же плачевном состоянии, что и остальные: вытертая, пыльная мебель, выцветшие панели и шторы, закопченный плиточный пол. В камине горел слабый огонь. До этого момента я не поверил бы, что камин может вызывать что-то, помимо радости. Этот же огонь был таким слабым и убогим – несколько бледных язычков пламени, – что, казалось, совсем не давал тепла и уюта.
Тогда я понял, что не слышно музыки.
Наш дом был всегда заполнен музыкой; часто она лилась из двух или трех источников одновременно. Этот дом – унылая, неприветливая копия нашего – набух тишиной, вмерз в тишину.
Я не разглядывал развешанные по стенам фотографии. Я знал, что видеть детские лица будет для меня невыносимо. Вместо этого я пошел на кухню.
В раковине – немытые тарелки, кастрюли, ножи и вилки, окна в грязных разводах, заляпанный пол. Дверца духовки была приоткрыта, и я увидел внутри форму для пирога, наполовину заполненную застывшим белым жиром и несколькими кусочками засохшего мяса.
Открыв дверцу холодильника, я заглянул внутрь.
Вид его вызвал во мне отвращение. Засохший салат, сухой, побелевший сыр, черствый хлеб, пожелтевший майонез, почти пустая бутылка темного красного вина. Изнутри шел отвратительный запах гниения, поскольку холодильник почти не морозил. Я закрыл дверцу. Отвернувшись от него и стараясь не допустить в сознание картины и ощущения, вызванные этим жилищем, я пересек общую комнату и пошел по коридору в заднюю часть дома.
Комнаты детей пустовали. Я постоял в каждой из них. Они были не такими холодными и мрачными, как остальная часть дома, но, безусловно, тоже не вызывали приятных ощущений. Обитаемой казалась только комната Йена – незаправленная кровать, разбросанные по столу листки бумаги, словно сын только что делал уроки.
Меня это удивило.