Энн сидела на лужайке, куда выходили окна нашей спальни.
Я стоял у стеклянной двери и смотрел на нее со слезами на глазах.
На ней был толстый темно-синий свитер, надетый поверх блузки, мятые слаксы, поношенные туфли. Кожа лица казалась бледной и обветренной. Волосы висели безжизненными прядями, словно она давно их не мыла.
К своему горестному изумлению, я заметил лежащую рядом с ней Джинджер. Тогда я этого не знал, но после смерти Энн Джинджер перестала есть и через месяц умерла от горя. И вот теперь она оказалась здесь, настолько обожая хозяйку, что предпочла вести это унылое существование, лишь бы не оставлять Энн в одиночестве.
Энн сидела подавленная, неподвижная, держа что-то в ладонях. Я никогда раньше не видел ее в таком жалком состоянии. Подойдя поближе, я увидел у нее в руках крошечную мертвую птичку, уже окоченевшую.
Я вдруг вспомнил случай, который произошел в жизни.
Она как-то нашла на улице сбитую машиной птичку. Энн принесла ее домой и, усевшись на задней лужайке, зажала в теплых ладонях маленькое пульсирующее тельце. Я помню ее слова. Она понимала, что птичка умирает, и хотела, чтобы та в последние моменты слышала знакомые звуки – шум ветра в деревьях и пение других птиц.
Неожиданно на меня нахлынула ярость. Энн не тот человек, который заслуживает подобной нищеты и убожества! Разве можно назвать это справедливостью?
Мне пришлось бороться с этим чувством. Я чувствовал, как гнев, подобно магниту, тащит меня куда-то помимо моей воли. Если бы я в то же время не понимал, что этот гнев удаляет меня от Энн, я мог бы с самого начала ему поддаться.
Итак, я вновь вспомнил предупреждение Альберта и смог взять себя в руки. «Это не приговор, – говорил я себе. – А если даже и так, то она сама себя приговорила». Она была там, потому что туда ее привели собственные поступки. Не наказание, а закон. Мое негодование по этому поводу было лишь тратой энергии. Все, что я мог сделать, – это попытаться помочь ей понять. Вот для чего я прибыл туда. Пора было начинать. Я разыскал ее тело.
И теперь надо было достучаться до ее души.
Раздвижная стеклянная дверь была наполовину открыта, и, войдя в проем, я позвал Энн по имени.
Ни она, ни Джинджер не прореагировали. Я подумал, что, возможно, Энн не услышала, но знал, что Джинджер должна была отреагировать.
Очевидно, я еще недостаточно «опустился».
Я немного помедлил. Было так омерзительно – другого слова не найду – снижать свою вибрацию и продолжать наращивать толщину, набирать вес.
Но я понимал, что придется это сделать, и, взяв себя в руки, позволил этому произойти. Меня передернуло от этого ощущения. Потом, взявшись за ручку раздвижной двери, я ее отодвинул.