Помаявшись немного у дверей, Леда вдоль стен пошла, тщательно ощупывая доски, вдруг да найдется для нее лазеечка, но напрасно. А ведь Милана еще каким-то хлевником пугала. А вдруг и правда, вылезет сейчас из гнилой соломы шустрый старичок, ох, душа в пятки уйдет, лучше и не представлять. Сколько времени Леда так пробыла в сарае, сама не поняла, и всплакнуть успела и рассердиться. Ноги устали, даже негде было присесть. Девушка взяла в руки тонкий прут, брошенный возле пустых яслей, и боязливо поворошила солому в углу. Нет ли там мышей или прочих каких зверушек… Пускай сразу покажутся, а не выскочат невзначай.
А потом вдруг заприметила Леда под соломой лестницу. Ко времени подвернулась! Решение пришло сразу:
«Приставлю к стене и до крыши доберусь, вылезу наверх, а там, может, удастся по стене на землю спуститься. А глупым девчонкам скажу, что сквозь двери прошла, ведьмы же все умеют, вот страху-то напущу!»
Задумка, вроде бы, хорошая. Лестница добротной оказалась и по ней Леда легко добралась до щели в крыше. Правда, пришлось еще долгонько расшатывать доски, пока не выломала пару, едва увернувшись, когда те полетели вниз. Наконец, на руках подтянулась и выбралась девушка на волю. Только радовалась рано, прыгать с края крыши очень уж высоко, можно и ноги переломать, а иначе по стене никак не спуститься. Может, конечно, дюжему мужику эта задача и легкой бы показалась, но Леда рисковать не осмелилась. Выбрала местечко, где дранка крепче, уселась на теплое дерево и затосковала.
Издалече доносилось женское пение, вскоре добавились к нему и басистые мужские голоса, ни дать, ни взять церковный хор. А ведь как хотелось Леде посмотреть на этот красивый ритуал с поклонением Хлебу. Предки наши — славяне похожие традиции имели, костры, правда, на Ивана Купалу жгли, в самый разгар лета, а не ближе к осени. Эх, видно, пройдут гуляния без «чужеземки», разве что Радсей хватится. Годару не до того, вряд ли даже с охоты вернулся. Поля — дело крестьянское, у воинов праздники свои.
Одно хорошо было на крыше — светло и свежо, и почти не страшно. Сюда-то, поди, и сам «хлевный дух» не доберется, смеялась Леда и тут же вслух одергивала себя:
— Не обижайся, дедушка-суседушка, потерпи уж незваную гостью еще немного, кто-нибудь да вызволит меня из этой передряги. А кому-то за такие проделки ой, как влетит! Жаловаться, конечно, не стану, но и не скрою, где все забавы проскучала, и по чьей вине.
Время уже за полдень перевалило, смолкли вдали еле слышное пение и громкие возгласы, неясный звон колоколец и женский смех, знать, разошелся народ по домам до вечерних костров. В наступившей тишине, под стрекот кузнечиков и пересвист жаворонков вскоре разморило и Леду. Подложив руки под голову, прилегла она на покатую крышу, нежась под ласковым солнышком, не больно-то мягко, да придется и так обойтись. Долго лежала, глядя в чистую высь над собой — ни единого облачка синеву не тревожило, а потом в сторону лугов у самого Гнездовья взгляд перевела. И обомлела…