— Думал, ты плакать будешь, уж не знал, как еще повиниться перед тобой, а тебе смешно… Не пойму тебя.
Леда объяснить постаралась, да уж очень откровенно вышло:
— Красивый Он все-таки. Страшный и красивый. Дух захватывает. Жаль, ничего не помню. И не надо. Не хорошо так-то, в лапах… Иначе бы если как.
Высказалась и замерла. Зажмурилась даже от неясных образов, что толпились в голове. А губы продолжали улыбаться. Не это ли Его распалило…
— Смеешься, значит? Ах, так!
Даже опомниться не успела, как накрыл ее губы своими, обхватил ладонью голову, приподнял к себе. Горячий был поцелуй Змея. Горячий и сладкий. Все желания потаенные разбудил, растревожил душу. Леда вроде бы сперва и оттолкнуть хотела, коснулась его плеча, да провела пальчиками по длинным волосам — «и не жесткие вовсе, с чего взяла…»
И когда дальше стал целовать, опускаясь к шее, уже обе руки в его черные кудри запустила, не то отстранить от себя, не то обнять.
— Годар, подожди…
А хотела ли остановить? Самой бы про то понять, просто много всего в этот раз случилось, не ожидала такого, думала до ночи одна просидеть или до самого рассвета даже. Разве могла помыслить, что вызволит ее Сам Князь, да еще в таком обличье. Ум можно потерять, а не то, что стыд. Так разве ласки Его принимать стыдно, если сердце призывно стучит и тело в Его руках само тает? Но упрямо шепчут уста:
— Подожди, Годар…
Тяжело вздохнул, отодвинулся чуть и лег рядом на сено. Теперь оба в небо глядели. Померкли голубые краски, подернулась высь сизоватой дымкой, только край Солнечных теремов за лесом еще мягким золотом освещался. Скоро уляжется Солнышко на покой и тогда вспыхнут на лугах костры, вновь побегут меж людьми незримые нити старинных песен, крепко повяжут Родичей воедино.
Вместе сеяли хлеб, вместе славили, убирать тоже сообща станут. И за длинными столами после соберутся большие семьи, на всех будет ломаться Первый каравай. Даже самым меньшим по кусочку достанется. Хоть и на ногах еле стоит малышка, а уже частица Рода — крохотная веточка, все заслуги и горести его таящая, от самых глубоких корней.
— Скажи, а не больно тебе… становиться таким? — тихо проговорила Леда, не смея даже головы в его сторону повернуть. Еще горело лицо и все дрожало внутри.
— Нет. Теперь-то привык уже. Прежде было немного. Помню…
— А рисунок зачем? Кто делал?
— Не знаю. Всегда при мне, я родился таким.
— Не может быть! Это ведь…
Замялась. Неловко его вопрошать. Годар усмехнулся:
— Ну, посмотри уже на меня, я глаза сомкну, притворюсь спящим.
Леда засмеялась, глубже зарываясь в рыхлое сено.