Следующим объектом в списке атамана Вукова значилась ночная дискотека, где собиралась «золотая молодежь».
Сквозь плотные шпалеры охраны в черных униформах с рациями Сарафанов миновал рамку металлоискателя. Позволил огладить себя мягко поскрипывающим детектором. Прошел в сумеречный гардероб, слыша, как глухо, подземно ударяет музыка, словно забивают глубинные сваи и сотрясается под ногами земля. Отдал пальто и направился к таинственному, красно озаренному проему, в котором колыхалось адское пламя. Черные охранники, чуткие рожки раций, багровый вход в пещеру предвещали встречу с инфернальным, на что и рассчитывал Сарафанов, устремляясь в этот «чертог сатаны».
Он оказался в зале, напоминавшем громадное яйцо. Стенки яйца расширялись амфитеатром, уходили вверх, в полутьму, смыкаясь высоким, едва различимым куполом. Все пространство яйца шевелилось, колыхалось, содрогалось от грохота. Переливалось магическими цветами, было наполнено кишащими жизнями. Музыка била, как кузнечный молот, загоняя в сознание гигантские железные гвозди. Отовсюду летели узкие яростные лучи. Крутились, меняли направление, рассекали пространство, разламывали его на множество ломтей и сегментов.
На дне яйца извивались танцующие, воздевали руки, возносили безумные наркотические глаза. Ступенчатые возвышения были сплошь заполнены людьми, которые колебались, как водоросли.
Он вглядывался в танцующую толпу, по которой пробегали лучи, скользила световая рябь. Люди казались рыбами, попавшими в невод. Просвечивали сквозь ячею, вяло колыхались, терлись друг о друга. Среди танцующих Сарафанов узнал известного телеведущего, кумира ток-шоу, прославленного плейбоя. Длинноволосый, с легкой бородкой, в изящном костюме, он воздел лицо, его глаза были отрешенно-счастливые, будто он переместился в иной мир, блаженно улыбался, что-то шептал. Был телеведущим иной гигантской программы, где собрались существа иных измерений, зрители потустороннего мира, и он царил среди них. Тут же покачивался известный стилист в шелковом банте, в черной шляпе, в белой рубахе с пышным, как пена, жабо. Его руки были подняты, глаза закатились, голубые белки казались бельмами. Он вяло колебался, как утопленник. Поодаль раскачивался жгучий чернокудрый красавец в распахнутой рубахе, с открытой курчавой грудью. К этой груди приникла головой белокурая светская львица, не исчезавшая со страниц гламурных журналов. Оба обнимались, но не замечали друг друга. Они утратили свою человеческую сущность, были тенями иного мира.