— Знаете, Кролик, это может показаться ужасно грубым, но у меня, похоже, нет вопросов, — признается он с задумчивой, недоумевающей улыбкой. — После всего сказанного. Мне кажется, pro tem[28] мы продвинулись настолько, насколько это возможно. И даже дальше. — Тут он доверительно обращается ко мне. — Я вам пришлю этот краткий список, Питер. Только я вам про Гарри не говорил ни слова. Нет, пожалуй, я передам его Кролику. Тайный сговор, — пояснил он, наградив меня очередной ласковой улыбкой, и потянулся к черному дипломату, давая понять, что затяжное собеседование, которого я ждал, закончилось. — Я, правда, все равно считаю, что адвокат-мужчина предпочтительнее. — Эта реплика в сторону адресовалась Кролику. — Когда дело доходит до неприятных вопросов, у мужчины есть маленькое преимущество. Меньше пуританства. Увидимся на всепартийной гулянке, Питер. Tschüss[29].
* * *
Трахал ли я ее? Да нет же, черт бы их побрал. Мы любили друг друга, молча, страстно, в кромешной темноте, в течение шести часов, которые переворачивают жизнь, и это был взрыв накопившегося напряжения и вожделения двух тел, желавших друг друга со дня появления на свет и получивших на всё про всё одну-единственную ночь.
И я должен был им открыться? Я задаю себе этот вопрос в подсвеченных оранжевым бликом сумерках, лежа без сна на своей тюремной койке на Долфин-сквер.
Я, которого с пеленок учили отрицать, отрицать и снова отрицать — учила та самая Служба, которая теперь пытается вытянуть из меня признания?
* * *
— Ты хорошо спал, Пьер? Ты собой доволен? Произнес хорошую речь? Сегодня возвращаешься домой?
Видимо, я ей сам позвонил.
— Как Изабель? — спрашиваю я.
— Красавица. Скучает по тебе.
— Он приходил опять? Мой невежливый приятель?
— Нет, Пьер, твой друг-террорист больше не приходил. Вы с ним смотрели футбол?
— Это в прошлом.
Я не обнаружил в досье ни слова — и, слава богу, ничего такого там не было — о днях и ночах, можно сказать, целой вечности, проведенной мной в Бретани, после того как туманным утром в Ле-Бурже, в 7.00, я передал Дорис из рук в руки Джо Хоксбери, главе парижского Центра. Когда наш самолет приземлился и по громкой связи объявили, что ожидают профессора Лессифа с супругой, я был готов воспарить от облегчения. А когда мы бок о бок спускались по трапу и я увидел черный «ровер» с дипломатическими номерами, где за рулем сидел Хоксбери, а сзади его молодая помощница из Центра, у меня радостно забилось сердце.
— А где мой Густав? — Дорис вцепилась в мою руку.
— Все будет хорошо. Это произойдет. — Я, как попугай, повторял пустые заверения Алека.