— Ордень, заработанный в бою, — это хорощё, за Россию, конетшно... но и новая, революциённая, это тоже Россия. — Латышский стрелок Янис Луцис беззаветно служил революции. Но комиссар полка был образованным человеком, прежде учительствовал, преподавал математику. И хорошо сознавал ценность для армии кадровых, закалённых в войне офицеров.
Зеленцов несколько растерянно встал.
Комиссар, сделав жест рукой:
— Присядем... — хотел сказать, по привычке, товарищи, но не сказал. Он понял, что командир эскадрона знает этого офицера давно.
— Что, Егор Ивановитш, служили вместе?
— Да, товарищ комиссар, точнее воевали вместе против немца. Били его в четырнадцатом. И Зеленцов крепко тогда воевал. Опытный командир эскадрона. Гвардейскими гусарами командовал.
— Это хорошё. А кем теперь он командовал?
Комиссар внимательно, пронизывающе посмотрел на офицера.
— Уже месяца два, как брожу без дела. Ищу пристанища. Занятия никакого нет...
— А прежьде? Два мэсяца назад?
— У Деникина воевал.
— Понятна...
Вересаев сидел, сковано и молча. Он знал обстановку и общие настроения в Красной армии. И хорошо понимал, что за такое признание почти в любом красном эскадроне, любого офицера расстреляли бы в течение пяти минут. Но не здесь. И не только из-за Вересаева.
В таких делах главное решение принимал не командир, а комиссар. Тем более, что это — комиссар полка. Уже больше года Егор воевал с Луцисом, в его подчинении. И узнал его хорошо. И сейчас очень надеялся на него.
— От партии и революции мы не скрываем ничего. Но командиры опытные, но и надёжные, — он снова пронзительно посмотрел на Зеленцова, — нам сегодня нужны. Очень нужны. И если вы, гражданин Зеленцов, согласны служить России, я поговорю с комиссаром дивизии, и мы этто обязательно рещим, — акцент его снова стал сильно заметным. — Завтра утром вы мне должны дать оконшательный ответ, и тогда мы с товарищем Вересаевым сможем за вас порючиться. — Он встал, пожал обоим руки и вышел.
Вересаев кивнул хозяйке, и на столе появилась бутылка самогона, солёные огурцы, сало, капуста.
Они пили восьмидесятиградусный первач, вспоминали четырнадцатый. Бои в Польше, Галиции, Венгрии... Молчали. Снова пили.
— А вы помните, Александр Сергеевич, наш контрудар на Галицийском фронте, когда наша бригада разгромила, и как разгромила, наступавшие было полки немцев. Говорили, что сам командующий генерал Гинденбург хотел отстранить начальника штаба своей 9-й армии германцев. Талантливо воевал наш командир барон Густав.
— Помню. Конечно... Как не помнить! Барон Густав, наш генерал Маннергейм... Выпьем за него.