— Полагаю, ему заплатили. — Вульф поморщился. — Не люблю убийц, пусть они и обеспечивают мой заработок, но особенно терпеть не могу тех, кто покупает нужную ему смерть. Те, кто убивает сам, по крайней мере не пачкают чужих рук в крови, а платить за убийство... тьфу! Это не просто мерзко, это бесчестно. Надо думать, цветной был нанят. И это, разумеется, усложняет дело.
— Не страшно, — отмахнулся я. — Сейчас они придут, я выстрою их в шеренгу, вы прочтете им краткую лекцию о гражданском долге и Десяти заповедях, объясните, что мочить людей незаконно, даже если уплачено вперед, а потом вы велите поднять руку тому, кто зарезал Ласцио, его рука взметнется вверх, и все, что вам останется, это спросить, кто ему заплатил и сколько...
— Хватит, Арчи. — Он вздохнул. — Удивительно, как у меня терпения хватает выносить... — но они пришли, впусти их.
Это был тот случай, когда Вульф совершил ошибку, которую нередко ставил мне в вину, а именно — сделал преждевременные выводы. Потому что когда я прошел в прихожую и открыл дверь, то передо мной оказались не африканцы, а Дина Ласцио. Я уставился на нее, пытаясь справиться с удивлением. Она устремила на меня томные миндалевидные глаза и заговорила:
— Простите, что беспокою вас в такой поздний час, но... могу я видеть мистера Вульфа?
Я попросил ее подождать и вернулся в комнату.
— Это не люди с черной кожей, а женщина. Вас хочет видеть супруга Филиппа Ласцио.
— Как, опять?
— Да, сэр. Закутана в черный плащ, но с непокрытой головой.
Вульф поморщился.
— Да чтоб ее. Пусть войдет.
9
Я сидел, смотрел, слушал и чувствовал себя циником. Вульф медленно и ритмично потирал щеку кончиком указательного пальца, а это означало, что, несмотря на недовольство, он ничего не упускает из виду. Дина Ласцио сидела перед ним в свободной и непринужденной позе, откинув плащ. Ее гладкая шея белела поверх простого черного платья без ворота, а глаза были скрыты в тени ресниц.
— Извинения излишни, мадам, — обратился к ней Вульф. — Просто расскажите все, что хотели. Я жду посетителей и ограничен во времени.
— Это касается Марко, — сказала она.
— Неужели? И что же его касается?
— Вы так бесцеремонны, — она улыбнулась, и улыбка застыла в уголках ее губ. — Вы же понимаете, что нельзя ожидать от женщин подобной прямоты. Прямой дороге мы предпочитаем окольные тропы. Вам известно это. Только я не уверена, насколько хорошо вы разбираетесь в женщинах, подобных мне.
— Не могу сказать. Вы считаете себя особенной?
Она кивнула.
— Да, считаю. Я убеждена в этом. Не то чтобы я к этому стремилась, но... Она шевельнула рукой. — Это сделало мою жизнь интересной, но беспокойной. Не знаю, к чему это все приведет. А сейчас я беспокоюсь за Марко, потому что он считает, что вы подозреваете его в убийстве моего мужа.