Антонио внезапно осознал, как много она для него значит, как сильно он хочет, чтобы Эмма была с ним. И вовсе не ради сделки… Он хотел показать ей весь мир, хотел помочь ей достичь всего, чего она хочет. Он хотел сделать ее своей навсегда.
А потом он увидел ее чемоданы, стоящие у входа, и понял, насколько был глуп, что позволил себе мечтать о несбыточном. Эмма никогда не будет его, по крайней мере, до тех пор, пока пытается наказать отца. Он не сможет быть с ней и одновременно делать то, что должен: быть монстром, чтобы победить монстра. Но он все равно может попытаться.
– Что это? – Ее голос пронзил тишину, отозвавшись далеким раскатом грома.
– Эмма…
– Что это? – жестко повторила она.
– Это досье, которое я попросил собрать на Бартлетта.
– Ты уже не считаешь, что сделал ему лучшее предложение?
– Считаю.
– Или ты считаешь, что не можешь выиграть эту сделку честно?
– Считаю, черт возьми, – прорычал он с гневом и болью.
– Тогда объясни мне, что это такое.
– Это страховка.
– Страховка?
Антонио никогда не слышал такой злости в ее голосе и ненавидел себя за то, что именно он виноват в этом, за то, что каким-то образом запятнал Эмму своей местью.
– Это не страховка, это осквернение человека, Антонио. Твой детектив откопал такую грязь на Мэнди Бартлетт… И что, ты собираешься использовать это, чтобы заставить ее отца подписать сделку в твою пользу?
Он встретил ее обвинения тягостным молчанием – Антонио нечем было защищаться.
– Это из-за того, что я рассказала, что следила за ней в социальных сетях, а девушка оказалась молодой и глупой?
Антонио слышал неподдельное страдание в голосе Эммы, но он не мог сказать ей, что она ошибается.
– Это дало тебе подсказку, в каком направлении нужно копать?
– Да.
Эмма повернулась к нему спиной, и Антонио наконец посмотрел на папку: из нее высыпались фотографии молодой девушки. На одном или двух снимках была запечатлена миниатюрная блондинка в компании друзей на какой-то вечеринке – ничего особенного. А вот на следующих фотографиях было видно, что девушка начала экспериментировать с наркотиками, а позы, которые принимала полуголая Мэнди, были далеки от приличий. Мысль о том, чтобы показать эти снимки отцу девушки, вызвала в Антонио волну отвращения к самому себе.
Но обвинение в глазах Эммы не на шутку разозлило его. Он злился на отца за то, что тот подтолкнул его к этой низости, злился на самого себя. И Антонио повернул свою злость на Эмму.
– Это лицемерие! Мне пришлось использовать тебя, чтобы создать добропорядочную репутацию в глазах Бартлетта, в то время как его собственная дочь…