– Что вы собираетесь делать со мной? – спросил Биран.
Дьюкейн занервничал, налил себе еще виски, а потом медленно сказал:
– Вы поставили меня в трудную ситуацию.
Он не хотел, чтобы Биран начал притворяться снова. К тому же он был действительно поражен и потрясен историей, которую он только что услышал, и ситуацией, в которой они оба оказались.
– Продолжайте.
– Когда вы пришли сегодня, – спросил Дьюкейн, – вы намеревались рассказать мне все это?
– Да. Нет. Я не уверен. Сказать по правде, я думал, что вы знаете гораздо больше, чем на самом деле вы знали. Я думал, вы знаете все. Я полагал, что вы обо всем узнали от Макграта. То есть я думал, что он мог рассказать вам о своих подозрениях или выдать их за истину. И конечно, я не был уверен, что Рэдичи не оставил где-нибудь копию своей записки. Я вбил себе в голову, что вы все знаете и просто играете со мной по каким-то своим соображениям. Я начал так думать особенно после вашего визита ко мне, когда вы застали у меня Джуди. Все это начало ужасно действовать мне на нервы. Я начал видеть вас во сне. Я знаю, это звучит смехотворно. Я поймал себя на том, что хочу все рассказать вам. Во всяком случае, я хотел рассказать кому-то. Рэдичи тоже снился мне. Я знаю, вы думаете, я вел себя плохо, но я жил как в аду. Как вы думаете, удастся вам спустить это дело на тормозах хотя бы в том, что касается меня?
– Я не уверен, что смогу, – сказал Дьюкейн. – Вы были свидетелем убийства.
Биран взял стул, стоявший у стены, и сел.
– Завтра я буду считать себя идиотом, – сказал он. – Вы оказались не таким уж умником. А я-то думал! Я пришел сюда в полной уверенности, что вам многое известно, и поэтому решил исповедаться перед вами. Я даже не дал себе времени придумать новый план. Я должен был бы уйти через полчаса после начала нашей беседы. Но я был как будто зачарован. Если бы я вам не рассказал, вы бы, скорей всего, никогда не узнали бы. Неужели ваши смутные подозрения и неубедительные выводы – это все, что вы хотели сообщить полиции? Они бы ничего не могли сделать с ними. Я бы просто отболтался. А вы действительно думали прижать Макграта, рискуя, что письма ваших девушек появятся в газетах?
– Я не знаю, – сказал Дьюкейн. – Я действительно не знаю. Я еще не решил, что делать. Но я хотел прежде всего поговорить с вами. Если бы вы не пришли ко мне, я бы сам пришел к вам.
У него на языке вертелось: правильно, что вы все мне рассказали. Но какой смысл говорить это. Произносить этого не нужно. Дьюкейн ведь не судья, не школьный учитель и не священник. Биран в этот момент чувствовал, что напряжение, мучившее его столько времени, ослабло, а его полной размышлений тревоге пришел конец, но зато явилась мысль, что он совершил чудовищную ошибку. Самое милосердное, что мог сделать для него Дьюкейн, – избавить его от последнего сожаления. Он сказал: