Значит, сторонники Петра есть даже в его ближайшем окружении. Может, прав был Борис, когда говорил, что Софье осталось недолго сидеть на троне?
Наконец, денщик доложил о прибытии вчерашних парламентеров. Оторвавшись от своих мыслей, русский полководец попросил привести их. Повторив ритуал раскланивания, знакомый Голицыну по предыдущим дням, посланники хана заявили, что тот просит милости великих русских государей и готов не только отказаться от претензий на какие-либо выплаты со стороны Московского царства, но и пойти под их державу. Произнеся эту речь, парламентеры приготовились к длительным прениям. Казалось, что переговоры не закончатся и в этот день, но Голицын вдруг легко принял все предложения хана и скомандовал снимать лагерь на следующий день, мол, возвращаемся домой.
Сказать, что не только простые воины, но и полковники с атаманами пришли в полное изумление от такого приказа — это не сказать ничего. Все, кто по должности или по родству имел право заглянуть в ставку главнокомандующего, бросились к шатру князя, после того, как новость об отступлении словно молния, облетела все биваки. По всему огромному пространству, занятому русской армией, раздавались возмущенные крики, а в это время в своем шатре Голицын имел неприятный разговор со своими подчиненными, которые не могли понять, ради чего три месяца шли дикими степями к Крыму.
Однако Голицын, нахмурив брови, не только не жалел о своем решении, но и потребовал от своих полковников, чтобы они написали расписки о том, что в Крыму выгорела трава и, в случае продолжения похода, армия может погибнуть от голода и жажды.
Те возмутились, потом посовещались и… согласились на все требования своего главнокомандующего. Последним, когда все разошлись, в шатер явился раздосадованный Иван Мазепа. С ним Голицын имел долгий разговор, после которого гетман, еще совсем недавно требовавший изничтожения татар, вдруг начал превозносить великий талант князя и его прозорливость.
Голицын, наконец, оказался в шатре один. Еще одно предательство… Еще одна измена… Прости, Софья! Alea jacta est >[11].
Его жребий брошен. Каждый спасается по-своему.
Рядом с Голицыным возник мажордом, державший на золотой тарелочке письмо Софьи, только что доставленное нарочным. С неприятным чувством — словно пойманный за руку вор — он сломал печать и углубился в чтение.
«Свет мой, батюшка, надежда моя, здравствуй на многие лета! Радость моя, свет очей моих! Мне не верится, сердце мое, чтобы тебя, света моего, видеть. Велик бы мне день тот был, когда ты, душа моя, ко мне будешь. Если бы мне возможно было, я бы единым днем поставила тебя перед собою».